Все живое, наделенное разумом, непременно движется, изменяясь во времени и пространстве. Это его способ существования. С философской точки зрения, изменение - естественная форма бытия всех объектов и явлений, представляющая собой постоянный переход из одного состояния в другое. Ученые очень убедительно доказали, что в истории не было и не может быть лишенных действия и развития человеческих сообществ.
Изменение в широком смысле включает в себя все эволюционные процессы, а также возникновение новых явлений в мире, потому категории политического изменения и политического развития тесно связаны и соотносятся друг с другом, следовательно, они обычно рассматриваются воедино. Эти понятия принадлежат к числу наиболее важных и часто употребляемых в современной политической науке.
Каждая полития - живой организм, подчиняющийся внутренней логике саморазвития и реагирующий на стимулы и вызовы, которые поступают как со стороны общества, так и из внешней среды. Истоки динамики политических систем заключаются в диалектике развития, в разрешении внутренних противоречий и в ответах на внешние воздействия. Политический процесс можно и должно объяснять как определенные перемены в состояниях политической системы, обеспечивающие цикл ее воспроизводства (становление, функционирование, развитие с выходом на более высокий уровень). Вместе с тем между понятиями политического процесса, политического изменения и развития есть существенное различие. Если процесс воспроизводит политическую систему, то изменения и развитие представляют собой не просто преобразование внутренних свойств системы, а еще и ее переход в иное качественное состояние либо смену одного системного типа другим. Политическое развитие позволяет также создать довольно сложные и защищенные от влияния других подсистем общественных отношений институты, способные включать в свою орбиту и упорядочивать участие в политике новых групп, стимулировать социально-экономические перемены.
Политические изменения постоянны, поскольку нет неизменных, т.е. полностью статичных, политических систем, равно как и совершенно застывших в одном состоянии, неразвивающихся обществ. Однако следует все же разграничивать два вида развития - динамическое, которое основано на необходимости постоянного движения, диктуемого логикой индустриального общества, и стационарное (лат. stationarius - неподвижный), подпитываемое слабыми социальными импульсами, не выводящими из гомеостаза структуры традиционного типа.
Сам процесс становления современного индустриального общества делает движение вперед необратимым, а политическое развитие - поступательно-восходящим. Долговечность политий, их совершенствование зависят от возможностей обществ изменяться и приспосабливаться к новым обстоятельствам. Сверх того стабильность политической системы отнюдь не равноценна отсутствию изменений в ней. Напротив, устойчивость - это характеристика системной способности адаптироваться к внутренним и внешним влияниям и к органическим, ненасильственным изменениям в составе политической элиты, в распределении материальных и информационных ресурсов и т.д. Политическое развитие системы отражает ее активную реакцию на структурные, финансовые, ресурсные и иные кризисы современного индустриального общества, указывающие на недостатки его устройства. Мобилизуя свой незадействованный потенциал и проводя перегруппировку социально-политических сил, общество тем самым может воссоздать жизнеспособность политической системы уже на более высоком уровне равновесия.
Политическое изменение по-разному влияет на адаптивные возможности политических систем. В одних случаях система, мобилизуя внутренние ресурсы, сравнительно легко приспосабливается к новым потребностям и преобразованной среде, а значит, самостоятельно перемещается на более высокий уровень устойчивости, Во втором варианте одну политическую систему, неспособную к самообновлению, сменяет другая, следовательно, движение имеет направляемый характер и осуществляется, как правило, в форсированном режиме, неизбежно повышающем нагрузку на политические институты, социально-культурную среду и отдельные группы общества.
Интерпретация: Сэмюэл Хантингтон и Хосе Домингес определили политическое развитие следующим образом: это "схема изменений, происходящих в обществе определенного типа вследствие конкретных причин и направленных на цели, достижение которых функционально необходимо для данного общества" ("Справочник по политической науке", 1975).
Ученые считают, что развитие происходит через изменения и означает рост: 1) сложности (диверсификация); 2) специализации; 3) дифференциации политических институтов данного общества.
Образованию системы политического представительства в послефранкистской Испании благоприятствовал относительно высокий социально-экономический уровень, достигнутый за годы авторитаризма. Среди факторов, ускоривших политические изменения, выделяется организация конструктивного реформистского блока сил центристской ориентации.
Форсированный рост экономики имел следствием формирование индустриального общества в Южной Корее, с конца 1970-х гг. вес настойчивее требовавшего свободы самовыражения. Со второй половины 1980-х гг. политическая либерализация довольно быстро преобразила южнокорейский социум, способствовала развитию партий, утверждению принципов представительства интересов как общезначимой социальной нормы. Политическое развитие явно стимулировал устойчивый экономический рост, позволивший массовому сознанию естественно усваивать новые для Южной Кореи представления и ценности.
Институционализация политического представительства путем усложнения, специализации и дифференциации всего комплекса социальных отношений создает благоприятные условия для выражения и осуществления самых многообразных интересов. Вывод из сказанного: в современном мире политическое развитие присуще системам разных типов и уровней - как авторитарным, так и демократическим, причем его стимулом служат экономические факторы индустриального типа.
Интерес к проблематике политического изменения и политического развития в современной политологии в последние десятилетия явно растет. Данная тенденция непосредственно связана с появлением после Второй мировой воины множества новых государств, а значит, политических систем, с необходимостью понимания траектории их продвижения вперед, к более совершенным политико-экономическим состояниям.
Интерпретация Дэвид Аптер пишет, что "новая" сравнительная политология с ее акцептом на проблемы развития появилась в атмосфере общего оптимизма послевоенного периода. "Предпосылки и перспективы развития представлялись благом, злом же считались коммунизм и холодная война". Такой постановкой вопроса воспользовались страны третьего мира, балансировавшие между США и СССР. Для американцев политическая проблема глобального распространения своего влияния сводилась к необходимости сочетания деколонизации, демократизации новых государств и переориентации их национализма на нациестроительство, что требовало экономического роста. Для осуществления такой программы стала очень полезной теория развития, предполагавшая, что развивающийся мир обязательно воспроизведет основные политические, социальные и культурные ценности и институты западных индустриальных стран ("Политическая наука: новые направления").
Сама тема изменений далеко не нова для политической науки. Еще в античности философы выделили ее и по-своему исследовали. Проблемы устойчивости государств и политических изменений были в центре внимания уже Платона и Аристотеля. Появившаяся в их работах типология трех "правильных" форм правления (аристократия, монархия и полиархия) и трех "неправильных" (тимократия, деспотия и демократия) описывала определенную политическую динамику перехода от одной из них к другой. Однако эти мыслители сделали разные выводы. Платон - пессимист, он видел в современном ему политическом мире по преимуществу вырождение, понимаемое как череда перемен, движение от аристократии к тимократии, затем к олигархии, от нее - к демократии и, наконец, к тирании.
Вышеназванная типология форм правления и их восходящего или нисходящего развития - одна из наиболее действенных концептуальных схем в истории политической мысли. В тех или иных вариациях она присутствует в трудах таких выдающихся мыслителей, как Цицерон, Никколо Макиавелли, Жан Боден, Джон Локк, Шарль Луи Монтескье и др. Но только эпоха Просвещения внесла принципиально новые компоненты в эти традиционные представления о политических изменениях - прогресс и однолинейность развития.
Через эти опорные категории выражала себя становившаяся все более совершенной экономическая, социальная, политическая и духовная реальность Европы. Просвещение отметило рождение новоевропейской цивилизации, признаки которой - дух непрекращающегося интеллектуального поиска и социального новаторства, поступательное; утверждение идеологии свободного товарообмена, индивидуальной ответственности и самоценности личности. Индустриальная цивилизация Нового времени создала человека экономического (лат. homo economicus), т.е. суверенного индивида, основания деятельности которого уже были почти освобождены от традиционных социально-институциональных ограничений. Появление новых мотиваций ощущалось и в политическом развитии.
Свои действия человек стал согласовывать с собственными интересами, и подобный исторический перелом знаменовал превращение политики в относительно самостоятельное пространство общественных отношений, управляемое внутренними закономерностями и логикой развития. Пожалуй, с этого временного рубежа политика становится сферой постоянных изменений, вполне точно отражающих динамику быстро индустриализирующейся экономики. Таким образом, изменения уже начали пониматься как осознанные и направленные, ибо было очевидно, что они постепенно приводили политические институты во все большее соответствие с последовательно развивающейся социально-экономической структурой, с внутренней природой человека как рационально мыслящего и действующего существа, от рождения наделенного неотъемлемыми правами и обязанностями. Это "прогрессивное", восходящее движение вело, как тогда казалось, к идеалу народного правления. Подобное понимание содержания политического развития отстаивал, например, Жан Кондорсе.
Наши надежды на улучшение состояния человеческого рода в будущем могут быть сведены к трем важным положениям, уничтожение неравенства между нациями, прогресс равенства между различными классами того же народа, наконец, действительное совершенствование человека.
Ж. Кондорсе, "Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума"
Линейно-прогрессистская схема политического развития (в частности, предложенная Кондорсе) в XIX в. специфическим образом воспроизводится в марксизме с его представлением о линейности истории и концепцией смены общественно-экономических формаций. Для Карла Маркса и Фридриха Энгельса политические изменения (динамические процессы в надстройке) отражали качественные социально-экономические сдвиги в базисе. Наряду с очевидными достижениями в понимании проблем развития, такая жесткая его трактовка значительно упрощала исторический процесс, мешала его объемному восприятию.
Итак, государство существует не извечно. Были общества, которые обходились без него, которые понятия не имели о государстве и государственной власти. На определенной ступени экономического развития, которая необходимо связана была с расколом общества на классы, государство стало в силу этого раскола необходимостью. Мы приближаемся теперь быстрыми шагами к такой ступени развития производства, на которой существование этих классов не только перестало быть необходимостью, но становится прямой помехой производству. Классы исчезнут так же неизбежно, как неизбежно они в прошлом возникли. С исчезновением классов исчезнет неизбежно государство. Общество, которое по-новому организует производство на основе свободной и равной ассоциации производителей, отправит всю государственную машину туда, где ей будет тогда настоящее место: в музей древностей, рядом с прялкой и с бронзовым топором.
Ф. Энгельс, "Происхождение семьи, частной собственности и государства в связи с исследованиями Льюиса Г. Моргана"
В середине XX столетия с распространением сравнительных политических исследований начался новый этап в разработке теории развития. С одной стороны, он был обусловлен своеобразным восстановлением в политологии того времени представлений о прогрессизме и однолинейности развития: в условиях послевоенного мирного строительства любые, даже самые сложные проблемы казались решаемыми, а с другой - необходимостью пересмотра наиболее уязвимых в методологическом плане предположений, сделанных учеными в иную историческую эпоху, внешне похожую (например, оптимизмом и верой во всесилие человеческого разума) на первые послевоенные десятилетия.
Философы осмысливают развитие как естественное, закономерное качественное изменение материальных и идеальных объектов, которому внутренне присущи необратимость и направленность. Политологический подход к феномену развития означает выявление и объяснение всеобщих характеристик многообразия связей, отношений и процессов политической реальности, ибо в результате развития возникает новое состояние общественной сферы.
Общая теория политического развития слагается из обилия концепций, рассматривающих его с различных сторон и предлагающих свои схемы научного обоснования и разрешения проблемы. Ниже в виде тезисов перечислены только самые значимые из них.
Западный человек в поисках способа ежедневных отношений с экзотическими и странными для него культурами естественным образом обратился к закону как средству для достижения порядка и предсказуемости. Так было установлено, что политическое развитие зиждется на четком правовом процессе. Однако со временем выяснилось, что нормальное функционирование правовой системы зависит от упорядоченности административной системы. Закон и порядок, следовательно, требуют наличия бюрократических структур и развития государственного управления (англ. public administration), и в течение колониального периода понятие развития было тесно связано с введением рационализированных институтов управления.
Как показывает недавняя история, политическое развитие означает гораздо большее, чем организация правительственных управленческих структур. Когда такое развитие заметно опережает другие направления социальной и политической эволюции, в системе могут возникать несоразмерности, становящиеся со временем препятствиями на пути создания нации-государства. Несомненно, укрепление государственного управления - центральная задача любой программы нациеобразования. Важно здесь то, что политическое развитие должно распространяться также на негосударственные (англ. nonathoritative) институты общества.Показательно, что во многих исследованиях политическое развитие в его общей прогрессистской и однолинейной трактовке отождествляется с категорией модернизации (нередко данные понятия используются даже как синонимы).
Интерпретация: Аренд Лейпхарт в книге "Демократия в многосоставных обществах" (1977) весьма критически оценил основные тезисы разработанной к тому времени обобщенной теории политического развития. Он счел ее довольно аморфной и неопределенной по той причине, что в нее в качестве центральных обязательно входят такие два параметра, как демократизация и создание нации, с необходимым дополнением - разделением функций институтов и формированием эффективных специализированных структур. Лейпхарт не вполне согласен с выводами из данных положений. Во-первых, демократизация и другие характеристики развития обычно понимаются как следствие объединения нации. "Признание важности национальной интеграции как фактора политического развития порой приводит, однако, к тому, что между двумя концепциями ставится знак равенства: политическое развитие и есть создание нации". Подобная трактовка сужает рамки самого явления развития. Во-вторых, из данного не всегда обоснованного предположения следуют конкретные рекомендации: национальное объединение должно стать приоритетной целью и главной задачей для руководителей развивающихся стран. Но ситуации в них могут сильно отличаться. В-третьих, обычно считается, что процесс национального строительства подразумевает искоренение первичной субнациональной идентификации и замену ее преданностью нации. Для многосоставных обществ, описанных Лейпхартом, осуществление этого жесткого требования вряд ли будет плодотворным.
Один из современных подходов к истолкованию категории политического развития представлен Джеймсам Коулманом и Люсьеном Паем, определившими его как сочетание процессов структурной дифференциации, возрастающей потребности в равенстве и расширения интегративной, адаптивной, ответственной функций политической системы. Вместе это составляет синдром развития, с которым сталкиваются практически все общества. Образование названного синдрома обусловлено кризисами, присущими политическому развитию в целом, равно как и любому сложному общественному процессу.
В теории политического развития Альберта Хиршмана в качестве критического фактора рассматривается соотношение между (1) институциональными возможностями системы и (2) потребностями граждан, которые они выражают (3) своим политическим участием. Для стабильного развития по мере роста потребностей пропорционально должны увеличиваться возможности системы по их удовлетворению. В противном случае в обществе усиливаются негативные политические настроения. И наоборот, если возможности системы превышают темпы роста потребностей, то вероятно укрепление авторитарных (диктаторских) порядков, проведение политического курса с помощью силовых методов. Наконец, участие при отсутствии соответствующих институциональных возможностей служит причиной политической неустойчивости, в конечном счете - даже анархии. Общий теоретический вывод Хиршмана: для стабильного развития системе нужно сначала создать новые потребности и постепенно преодолевать отчуждение граждан от политики, а затем соответственно этим потребностям институционализировать опять-таки новые формы участия, для того чтобы его подъем не привел к подрыву политического порядка.
Интерпретация: Процесс политического развития может проходить через: 1) кризис идентичности (необходимо, чтобы в ходе интеграции граждане осознавали себя как единое политическое сообщество, что маловероятно при существовании различных этнонационалистических, классовых и др. установок, а также политико-психологических фрустраций); 2) кризис легитимности (конфликт между социальными группами по поводу согласия относительно легитимности верховной власти и ответственности правительства); 3) кризис участия (следствие притока новых акторов в политическую жизнь, углубления дифференциации групп интересов и партий); 4) кризис управления (трудности в создании инфраструктуры формальных институтов, соединяющих управителей с управляемыми с целью обеспечения правительственного курса и общественного консенсуса); 5) кризис распределения (неспособность системы удовлетворить возрастающие потребности разных групп населения). Эта общая схема кризисов политического развития описана в книге, подготовленной учеными из Совета по социальным исследованиям США (среди них - Коулман, Пай, Майрон Вайнер, Джозеф Лапаломбара и др.), "Кризисы и последовательности в политическом развитии" (1971).
Среди ученых, плодотворно и разносторонне занимавшихся тематикой политического развития в ее теоретическом и эмпирическом истолковании - по преимуществу в духе теории модернизации, - следует выделить Александра Гершенкрона (1904-1978), Габриэля Алмонда, Джеймса Коулмана, Шмуэля Эйзенштадта, Сэмюэла Хантингтона, Дэвида Anmepa, Дэниела Лернера. Пожалуй, можно сказать, что в своих идейных истоках их варианты концепции политического развития восходят к социогогии XIX в., представленной Огюстом Контом, Гербертом Спенсером, позднее Эмилем Дюркгеймом.
Вместе с тем опять-таки своим прогрессизмом и представлением о линейной векторности политического развития подавляющее большинство современных моделей противоречит популярным в конце XIX - начале XX в. социологическим и историософским концепциям, развивавшим пессимистические мотивы "кризиса западной цивилизации" и замкнутой цикличности ("порочного круга") исторического развития, Освальда Шпенглера (1880-1936), Вильфредо Парето, Питирима Александровича Сорокина (1889-1966), Арнольда Тойнби и др. Их подходы отражали накопление западноевропейской цивилизацией элементов "старения" и "усталости". На смену данным концепциям в 1950-1960-е гг. вместе с разработками по теории модернизации вновь пришел своеобразный "исторический оптимизм" относительно быстрого осовременивания обществ третьего мира, а также получившие новую аргументацию общие представления о линейности и гелеологичности (направленности к определенной предзаданной цели) исторического развития. Нетрудно заметить: идеалом общественного устройства для так называемых переходных обществ мыслилась западная экономика рыночного типа и отлаженная система политического представительства, т.е. западная модель.
Примечательно, что за несколько десятилетий попыток исследования проблематики политического развития с использованием положений теории модернизации различные авторы так и не пришли к какой-либо одной точке зрения. Это закономерно, поскольку ученые анализировали наиболее интересные и понятные им фрагменты сложной и противоречивой реальности. Так, для одних, наследующих идеи Макса Вебера, модернизация представлялась прежде всего в виде рационализации политической сферы общества в целом. Для других она означала главным образом углубление дифференциации социальных и политических структур (мысль Толкотта Парсонса). Однако в любом случае в основе разных трактовок политического развития как модернизации лежала некая сходная модель: история, общественно-политический процесс понимались как предопределенное объективными социально-экономическими факторами движение от так называемого традиционного общества к обществу переходному, а затем к современному (модерному).
Собственно говоря, переход от общества традиционного к современному по времени растянулся в северо-западной части Европы с начала XIV по конец XVIII в. Такой точки зрения в частности придерживался Норберт Элиас (1897-1990). В тот период набирала силы западная индустриально-капиталистическая цивилизация, были заложены основы современных институтови стилей поведения, а человек как базовая единица социального действия поступательно осознавал себя не подданным, а свободным гражданином, что превращало его, по образному выражению этого автора, в добротный "строительный материал" для синхронно формировавшегося гражданского общества. В сущности, взгляд Элиаса на проблему межстадиального перехода вполне историчен. Пять веков, о которых он размышлял, вместили в себя окончание "осени средневековья" (термин нидерландского историка и философа Йохана Хейзинги), Возрождение, Реформацию и Просвещение. Тогда же в наиболее развитых странах Европы был завершен первый этап промышленной революции, и дальнейшее утверждение индустриально-капиталистического порядка стало исторически необратимым.
Характеристиками традиционного общества с подачи Спенсера, Дюркгейма и Фердинанда Тённиса принято считать его основанность на механизмах простого воспроизводства, слабую заинтересованность в обмене результатами экономической активности с другими хозяйственными единицами по типу горизонтальных связей, преимущественную ориентированность на замкнутую жизнедеятельность и на самообеспечение. Особенностям экономического базиса вполне соответствовали досовременное общественное строение (значительный количественный перевес сельского населения над горожанами, и соответственно, труда доиндустриального над индустриальным; слабовыраженная дифференциация и статичность социальной структуры) и политическая организация (явное преобладание автократических приемов властвования над согласованием пока еще смутно ощущаемых частных и групповых интересов; политика в целом еще не выделенная в самостоятельную и специализированную сферу жизнедеятельности человека и т.п.).
Традиционные общества живут собственной замкнутой жизнью, однако все же не остаются неизменными. Определились две ведущие модели их трансформации, названные спонтанно-органической (она действует при наличии довольно сильного потенциала саморазвития) и принудительно-инверсивной (лат. inversio - переворачивание; это наименование отражает факт давления на общество его правителей либо воздействие извне). Первая характерна для развитых обществ Запада, вторая - для современных развивающихся стран. Между вышеназванными полярно противоположными идеальными типами модернизации располагается довольно большая группа стран "поздней индустриализации" (Германия, Италия, Япония, Россия и др.), чье политическое развитие совмещает основные признаки обеих моделей.
Преобразование традиционного общества бывает вызвано различными факторами и причинами - от военных поражений и захватов (в т.ч. для колонизации), иных контактов (торгово-экономических, информационных и др.) с более развитыми государствами до миграционных потоков, привносящих элементы "вестернизации", появления "модернизаторских" элитарных групп, которые состоят из людей, как правило, получивших образование в индустриальных, странах. В любом случае из-за неизбежного внутреннего расслоения традиционное общество поднимается на уровень переходного. Модернизация политической сферы переходного общества прежде всего связана с процессом социализации, направленным на формирование нарастающей массовой поддержки для складывающегося нации-государства, а также на создание институтов, содействующих расширению участия граждан. Речь идет не только о нынешних странах третьего мира. Показательно, что в течение длительного времени (XIV-XVIII вв.) в переходном состоянии пребывали и многие западные общества, которые обрели статус современного относительно недавно, после завершения первой промышленной революции, т.е. к началу - середине XIX в.
По общему мнению, традиционное и современное общества принципиально отличаются по своим базовым социальным парадигмам. "Типовые переменные" для сравнительного анализа традиционного и современного обществ в начале 1950-х гг. предложил Парсонс.
Интерпретация: Авторитетный польский ученый Петр Штомпка в книге "Социология социальных изменений" (1993) свел "типовые переменные" Парсонса в наглядную таблицу, позволяющую выделить качественные свойства традиционного и современного обществ.
| Традиционное общество | Современное общество | |
| Уровень отчетливости социальной структуры | Диффузность, т.е. неотчетливый, незакрепленный, само собою разумеющийся характер ролей, групп, социальных отношений | Спецификация, т.е. сформировавшаяся специализация ролей и отношений, четкое разделение труда, обеспечивающие взаимодействие в группах |
| Основание статуса | Партикуляризм (т.е. выбор и отношение к партнерам по социальным контактам, равно как и доступ к ролям и группам), основанный на уникальных личных чертах потенциальных кандидатов, которые не относятся непосредственно к выполняемой работе или к характеру групп и взаимоотношений | Универсализм (выбор и отношение к партнерам по социальным взаимосвязям, а также доступ к ролям и группам), базирующийся на общих, категориальных чертах, непосредственно обусловленный задачами и характером групп или отношений |
| Критерий оценки | Коллективизм, т.е. оценка и восприятие людей связаны с их членством в группах, коллективах, сообществах, племенах. Наиболее важно то, к каким группам принадлежат люди, а не то, кто они есть сами по себе | Индивидуализм, т.е. оценка и восприятие людей, сосредоточивающиеся на их индивидуальных действиях. Наиболее важно то, что именно они делают |
| Роль эмоций | Эмоциональность - вторжение эмоций в социальную жизнь | Нейтральность как подавление эмоциональных проявлений, деловая, рациональная атмосфера социальной жизни |
Модернизация и, как следствие, образование основ современного общества опираются на нижеуказанные объективные предпосылки.
Важно подчеркнуть, что одной из наиболее важных составляющих теории модернизации явилось признание зависимости политического развития от социально-экономического роста.
Помимо дихотомии (гр. dichotomia: dicha - на две части; tome - сечение) традиционное - современное разработаны и более подробные классификации обществ. Отдельные последовательные стадии политического развития Брюсом Рассеттом (род. 1935) представлены так: 1) традиционные примитивные общества; 2) традиционные цивилизации; 3) переходные общества; 4) общества индустриальных революций; 5) общества высокого уровня массового потребления.
Интерпретация: Еще более детализированной в плане выделения и анализа основных циклов социально-исторического процесса выглядит концепция Игоря Михайловича Дьяконова (1915-1999), представленная в книге "Пути истории. От древнейшего человека до наших дней" (1994). По его мнению, данный процесс протекает не через 5, как у Маркса, а через 8 фаз: первобытную, первобытнообщинную, раннюю древность, имперскую древность, средневековье, абсолютистскую послесредневековую, капиталистическую и посткапиталистическую.
Вместе с тем, в т.ч. и со стороны самих инициаторов разработки теории модернизации, появилась критика отдельных ее наиболее уязвимых положений: во-первых, "культуроцентризма" (вестернизаторская установка), задающего западные социально-политические и иные ориентиры в качестве критерия оценки направленности и ритма политических изменений в незападных обществах; во-вторых, представления о линейности развития. Правомерность этих важных составляющих теории модернизации была поставлена под сомнение опытом модернизации некоторых обществ, выявившим невозможность объяснить в рамках данной теории самобытный характер политических изменений во многих незападных регионах мира, а также реальность нелинейного пути развития, в т.ч. цикличность, возвраты, регресс.
Сама жизнь предъявила спрос на новую, междисциплинарную, теорию, которая интерпретировала бы многовариантность процесса политических изменений. Объективно возникла научная необходимость в разработке обобщенной парадигмы развития. Не так давно появились исследования, основанные на эмпирических показателях, где оно рассматривается как увеличение адаптивных возможностей политической системы, ее умение сохранять пластичность в условиях быстро меняющейся реальности. Такой подход предполагает описание самих процессов, а не их результатов, что расширяет возможности познания феномена политического развития.
К основным идеальным типам политического изменения в политологии принято относить: политическую реформу, революцию, государственный переворот, реже - реставрацию и частичный либо полный пересмотр (ревизию) конституции.
Под особом углом зрения рассматриваются перемены в мировой политике. В данном случае мирному урегулированию, означающему разрешение на наднациональном или межгосударственном уровне конкретных спорных (вплоть до конфликта) вопросов, противопоставляют понятие мирных изменений, которое указывает на значительные преобразования в существующем международном порядке. Среди них - изменения в суверенитете над территорией или ее частью (например, деколонизация, наделение автономией, как в случае договоренностей между Израилем и Палестиной, и т.д.); долговременные изменения в силовом балансе (проблема однополярности или многополярности); существенный пересмотр принятых норм и правил, регулирующих поведение государств, их объединений, а также неправительственных организаций в наднациональной сфере (к примеру, структурное и функциональное расширение Североатлантического блока, осуществление проекта создания международных сил безопасности, антитерроризма под началом ООН). В начале XXI столетия одним из важнейших направлений мирных изменений стало политическое и международно-правовое обеспечение тенденций глобализации.
Мирное политическое изменение в рамках нации-государства - это политическая реформа. Данный термин отражает прежде всего эволюционный и ненасильственный характер развития политического процесса. Способность конкретной политической системы приспосабливаться ко все более многообразным интересам и требованиям национального сообщества, новым структурным факторам (экономическим, социальным, в т.ч. этническим, и пр.), учитывать, видоизменяясь, влияния внешней среды обеспечивает ее устойчивость. Самые наглядные примеры реформы - конституционные изменения в исполнительной власти (в правительстве и т.д.), перестройка соотношения сил и влияний в партийной системе или в парламенте. Стабильность какой-либо политии на протяжении значительного времени - отнюдь не признак отсутствия изменений, а свидетельство гибкого и умелого системного реформирования непринудительными методами, предвосхищения проблемных ситуаций, настройки политико-нормативных механизмов на мирные изменения.
Центральным феноменом даже среди основных типов политического изменения является революция - коллективный, насильственный и осознанный захват власти какой-либо общественной группой. Кроме того, слово "революция" может использоваться и в переносном смысле для обозначения мощных тенденций, способствующих коренному преобразованию, перевороту в какой-либо области жизнедеятельности общества (научно-техническая, информационная революции, революция в искусстве).
Общего определения понятия революции нет. Словари объясняют его довольно лаконично и нейтрально. Вот пример из французского толкового словаря:
Революция - совокупность исторических событий в рамках национального сообщества, когда группе, поднявшей вооруженное восстание, удается взять власть и когда в обществе происходят глубокие преобразования (политические, экономические и социальные).
Словарь "Робер"
Исследователи существенно и по-разному расширяют подобные толкования, обращая внимание и на другие характерные аспекты революционного процесса. Марксисты, как и основоположник этого учения, исходят из последовательности общественно-экономических формаций и делают выводы в плане теории развития: революция - качественный скачок на более высокую его ступень. Штомпка (см. "Социология социальных изменений") при систематизации объяснений революции разделил их на три группы. В первую входят определения, согласно которым революции - это фундаментальные и широко распространенные преобразования общества, т.е. акцентируется их глубина и масштаб, и в данном смысле они противопоставляются реформам ("неожиданные, радикальные изменения в политической, экономической и социальной структурах общества"; А. Баллок, О. Сталлибрас). Во вторую группу включены дефиниции, в которых упор делается на насилие, борьбу и скорость изменений, т.е. их "техника", а значит, революция противополагается эволюции ("фундаментальные социально-политические изменения, осуществленные быстро и насильственным путем"; Тед Роберт Гурр (род. 1936). Третья группа сочетает подходы первых двух, что, по мнению Штомпки, наиболее полезно ("быстрые, базовые преобразования социальной и классовой структур обществ путем переворотов снизу"; Тэда Скокпол). Политологи, очевидно, сходятся в трех отношениях, указывая на следующие признаки революций: 1) это коренные, всеобъемлющие изменения основ социального порядка; 2) в них действуют большие массы мобилизованных людей; 3) революционный процесс обязательно сопровождается насилием.
Классическими образцами принято считать Французскую революцию 1789-1793 гг., Октябрьскую революцию 1917 г. в России и Китайскую революцию, длившуюся с 1911 по 1949 г. ("великие революции"). Славную революцию в Англии 1688 г. сами британцы по традиции называют Английским великим восстанием; показательно, что это восстание не привело к радикальным переменам в социально-экономической структуре общества. Кроме вышеотмеченных, в разных странах мира на протяжении последних нескольких веков произошло немало исторических событий, с той или иной степенью научной точности определяемых как революции.
Однако даже так называемые образцовые революции разнятся между собой. Французская революция ввела в политическое сознание невиданный до ее свершения образ революционера как актора, осмысленно и планомерно готовящего насильственное ниспровержение существующего режима ради создания на его месте иного строя, основанного на идеях общественного равенства и обеспечения прав человека. Опыт российской и китайской революций впервые в человеческой истории доказал возможность насаждения принципиально новых и долговременных политических систем, защищавших и развивавших идеалы революций. Если принять за критерий определения революции слом старых социально-экономических структур и переход к формированию ранее не известных, то понятно, что основные движущие силы этих политических преобразований ("группа, захватившая власть") могут меняться в ходе самого процесса (коммунистические партии в России и в Китае главенствовали в построении постреволюционного социально-экономического базиса, но ведущая роль в разрушении прежних структур принадлежала другим акторам).
Исследователи революций, в частности такой видный ученый, как Эйзенштадт, особо выделяют три черты данного политического изменения: насилие, новизна и всеобщность преобразований. Но не только это, важны еще и духовная составляющая образа революции, осознанность действий акторов.
Революция характеризуется как самый интенсивный, насильственный и осознанный процесс из всех социальных движений. В ней видят предельное выражение свободной воли и глубоких чувств, проявление незаурядных организационных способностей и высокоразвитой идеологии социального протеста. Особое значение придается утопическому или освободительному идеалу, основанному на символике равенства, прогресса, свободы и на убеждении, что революции созидают новый и лучший социальный порядок.
Ш. Эйзенштадт, "Революция и преобразование обществ"
Интерпретация: К вышеприведенным объяснениям понятия революции следует добавить еще несколько, которые подчеркнул французский политолог Жан-Луи Кермонн ("Западные политические режимы", 1986). 1) Революция всегда направлена против существующего режима, для того чтобы заменить его во имя противоположной легитимности; она может вылиться в неконтролируемый процесс поэтапного насаждения нестабильных режимов, пока одному из них не удастся установить новое политическое равновесие в обществе (Французская революция начиная с 1789 г.). 2) Революция приводит в движение толпу, которая отождествляет себя со всем народом. 3) Если революционная инициатива принадлежала меньшинству (как в России в 1917 г.), то оно заявляет, что действует от лица большинства граждан или угнетенного, но мажоритарного класса.
В политологии используется довольно простая классификация революций. 1) Политические революции на уровне государства; они ограничиваются внезапной трансформацией институтов, изменяя их легитимизацию (Французские революции 1830 и 1848 гг.). 2) Революции, связанные с преобразованием общества (во Франции в 1789 г., в России в 1917 г., а также в Германии в 1918-1919 гг.); они нередко бывают ускорены военным поражением государства либо прерваны в ходе своего развития. 3) Революции, создающие новое государство (Американская революция 1787 г.); они зачастую являются продуктом распада многонациональной империи или деколонизации (Австро-Венгрия в 1918 г.).
Теперь о результатах революций. Эйзенштадт считает их многосторонними; среди них, судя по его рассуждениям, есть и реальные, и надуманные, приписываемые революции самими ее инициаторами.
Во-первых, это насильственное изменение существующего политического режима, основ его легитимности и его символики. Во-вторых, замена неспособной политической элиты или правящего класса другими. В-третьих, далеко идущие изменения во всех важнейших институциональных сферах, в первую очередь в экономике и классовых отношениях, - изменения, которые направлены на модернизацию большинства аспектов социальной жизни, на экономическое развитие и индустриализацию, централизацию и расширение круга участвующих в политическом процессе. В-четвертых, радикальный разрыв с прошлым... Считают, в-пятых, что революции осуществляют не только институциональные и организационные преобразования, но и вносят изменения в нравственность и воспитание, что они создают или порождают нового человека.
Ш. Эйзенштадт, "Революция и преобразование обществ"
Государственный переворот - внезапный неконституционный захват власти, незаконная смена правящей элиты в целом (президентства, правительства, персонала управленческих структур), которые не связаны с какими-либо коренными изменениями политического режима, социальных и экономических отношений. Общее для революции и государственного переворота - коллективный и насильственный характер политического действия, а также стремление с помощью пропаганды идеологизировать событие. Различает эти понятия то обстоятельство, что источником государственного переворота обычно бывает заговор, причем организованный внутри самих государственных институтов. У государственного переворота нет иных целей, кроме разрушения легитимности существующей власти, утверждения во главе государства другой личности или меньшинства, которое будет удерживать обретенные полномочия силой. Неконституционность переворота заставляет его квалифицировать как политическое изменение, отрицающее правовое государство.
Вместе с тем в мировой политической истории отмечены случаи, когда результатом типичного государственного переворота явился процесс создания нового режима. В этом отношении оценка последствий переворота зависит от характера установленного политического режима - авторитарный, тоталитарный либо ориентированный на демократию. Марш Муссолини на Рим в 1922 г. способствовал утверждению тоталитарной диктатуры; переворот 1974 г. в Португалии, напротив, пошатнул дискредитированный авторитаризм, унаследованный страной от диктатора Салазара, и открыл путь "революции гвоздик" - циклу политических изменений, которые в итоге привели к демократии.
Реставрацией (позднелат. restauratio - восстановление) называют процесс политических изменений, направленных на возрождение способа правления (режима), ранее ниспровергнутого революцией или государственным переворотом. В исторической ретроспективе реставрации чаще всего были реакционными (например, вторичное правление династии Бурбонов во Франции в 1815-1830 гг.); гораздо реже они содействовали установлению более демократического режима ("республиканская реставрация" под началом генерала Ш. де Голля в этой же стране в 1945-1947 гг., когда были проведены полезные структурные реформы в политической и социальной сферах).
Пересмотр конституции (полный или в значительной ее части) - еще одна разновидность политических изменений, нередко оцениваемая как реформа. Но между этими понятиями есть отличия. Процедура единовременной ревизии основного закона государства используется в качестве политико-юридического инструмента, помогающего начать процесс мирной смены отжившего свое режима. Именно этим способом воспользовался такой мудрый политик, как де Голль, когда в 1958 г. представил на утверждение референдумом совершенно новый конституционный текст, и во Франции была институционализирована V Республика - политический режим, существующий, с небольшими модификациями, до сих пор.
Общие понятия политической науки по значению слова отражают наиболее существенные свойства, отношения, явления и процессы мира политики. Задача объяснения категории Современности, связанной с так называемым социально-историческим временем, задает немалые семантические (смысловые) и терминологические трудности. Дело в том, что само русское слово современность допускает двоякое понимание. С одной стороны, оно выражает идею одновременности, совпадения по времени того, о чем идет речь. В таком аспекте правление Ивана Грозного (1547-1584) в части своей оказалось современно властвованию императора Карла V (1519-1556), эти государи были современниками, а 1550-е гг. стали их общей современностью. С другой стороны, то же самое слово содержит идею совпадения с ныне текущим временем - то есть с сим днем, когда говорят или дают оценку, а значит, с началом XXI в. При расширительном толковании это последнее значение может быть распространено на переживаемую сейчас историческую эпоху, даже если она началась несколько поколений тому назад. Тогда современниками, пожалуй, можно считать далекого пращура Джона Черчилла, герцога Мальборо (1650-1722) и его правнука Уинстона Черчилля (1874-1965). Новоевропейские языки, казалось бы, разграничивают два основных значения русской "современности", связывая первое из них со словами вроде английского contemporary, французского contemporain и т.д., а второе - с modern, moderne. Однако и в этом случае сохраняется известное противоречие между исконным смыслом средневекового латинского modernus (от наречия modo - только что, сейчас, ныне; недавно; немедленно после - соответственно о настоящем, прошедшем и будущем) и расширительными значениями словоупотреблений сегодняшнего времени. Французскому писателю Шарлю Перро (1628-1703) было легко сравнивать достоинства древних (ancien) и нынешних (moderne) сочинителей, ибо его литературное поколение как раз и было тем нынешним, которое обратилось к иным языку и творческим принципам, чем предшественники - античные авторы и их подражатели-классицисты. Для Бенжамена Констана разграничение между свободой у древних и у современников стало проблематичнее: век, современный ему, и древние времена, хотя и обрели множество неодинаковых ликов, но растянулись и как бы синхронизировались по ряду факторов. Он показал, что аналитически (идеальнотипически) они очень существенно отличаются друг от друга, однако в практике Французской революции шло прямое противоборство принципов свободы древней и новой.
Задача определения совпадения времен в социально-историческом ракурсе становится гораздо сложнее на рубеже второго и третьего тысячелетий. Можно ли признать современниками 16-го президента США Авраама Линкольна (1861-1865) и Джорджа Буша-младшего, американского президента с 2001 г.; есть ли общее для них ныне, т.е. в настоящее время? Это ныне предстает особенно проблематичным в случае политико-антропологического сравнения цивилизаций, развивающихся на индустриальном и постиндустриальном экономическом базисе (например, Европы и Северной Америки), и сообществ, проживающих в Африке или на островах Тихого океана. Известно, что эволюция различных цивилизационно-культурных зон осуществляется в их собственных ритмах и динамике, которые отнюдь не синхронизованы. Кроме того, в условиях переноса стандартов и норм современности одной цивилизационной зоны в иное культурное пространство (с отличающимися правилами поведения, образом жизни) зачастую никак нельзя признать современниками не только дедов и внуков, но даже отцов и детей, живущих в одном доме.
Проблема как будто упрощается при использовании в отечественной политической науке термина Модерн. В определенных отношениях он полезен, однако возникают некоторые трудности в соотнесении русского словопонятия современность и иностранного модерн. Сверх того, многозначность (полисемантичность) понятия Модерна, эстетические ассоциации, привязывающие к искусству и архитектуре, культуре в целом, осложняют его использование в политологическом контексте. Само содержание слов Модерн и модерность функционально ограничено тем, что они воспринимаются в виде стилистических явлений, тогда как политологам необходим четкий, наполненный смыслом эквивалент понятию исторической эпохи Современности, т.е. периоду времени в политическом развитии, отличающемуся характерными особенностями.
Наконец, следует учесть и технологическую коннотацию (т.е. дополнительное, сопутствующее значение) понятия модернизации и производных от него (модернизировать, модернизированный), связанную с представлениями о неких производственных новшествах и о сугубо техническом процессе улучшения.
Неясность и многозначность самих словопонятий Модерн (как эпоха) и модернизация (как один из наиболее распространенных в мире вариантов процесса развития) затрудняют выработку критериев их определения и применения в политологических исследованиях. Стилевые критерии явно не подходят. Для человека из общества, едва приступившего к модернизации, просто подражать поведению, да еще и политическому, уже давно "модернизированных" голландцев, англичан, американцев, с недавних пор японцев бессмысленно, порой даже контр продуктивно. Вместе с тем модернизирующиеся социумы заимствуют многие элементы массовой культуры, например, у индустриальных обществ. В гуманитарных науках явления такого рода именуют демонстрационным эффектом, указывающим на то, что в подвергающихся модернизации обществах субъективные качества, потребности и желания людей осовремениваются быстрее, нежели объективные, прежде всего экономические и социально-политические, основы их жизнедеятельности.
Осмысление сущности Модерна может быть, вероятно, облегчено за счет использования самой "неокончательной", доопределяющейся логики, поразительного разнообразия и изменчивости этой эпохи. Дело состоит в том, чтобы уловить смысл переходов от одного момента модернизации к ее последующей стадии. Иными словами, адекватная модель современной политической организации, а тем более модернизации, должна, по сути, быть динамичной, способной к конструктивному усвоению новшеств. Это верно оценил один из пионеров изучения модернизации американский ученый Сирил Блэк (1915-1989), который так и назвал свой труд - "Динамика модернизации: очерки сравнительной истории" (1966). Предложенная Блэком схема отличается, однако, смешением экономических, политических, социетальных и культурных факторов модернизации, а также несколько прямолинейной технологичностью.
Для понимания причинно-следственных связей модернизации необходимо определить характер эпохи Современности/Модерна.
Политологи уже вполне обоснованно выделили общие черты, или организующие принципы, Современности, которые обобщил Штомпка.
За четыре последних десятилетия появилось множество концепций политической модернизации и моделей изменений, ведущих к становлению современных демократических политий. Интерес к их разработке как бы накатывал волнами: то обострялся, то падал. Определенные версии теории модернизации оказались непригодными для объяснения реальности. Именно это обстоятельство и востребовало новые подходы и к политическому развитию в самом широком смысле, и к политической модернизации как той реальности, которая отхватила почти весь мир, во всяком случае на протяжении прошлого столетия и в начале нынешнего. Наряду с исследованиями последнего времени существуют и более ранние труды, которые останутся фундаментальным источником познания феноменов развития и политической модернизации. Даже среди них особо выделяются теоретические разработки Уолта Ростоу, схемы которого применяются при рассмотрении без малого всех проблем Современности, связанных с развитием.
От традиционного к современному состоянию образцово модернизированный сегодня Запад двигался долго и неспешно, примерно с начала XIV в., после "сумерек Средневековья", по конец XVIII в., когда процесс роста индустриального способа производства стал необратимым. Эти пять веков вместили в себя многие политически значимые процессы. В частности, развитие общества выразилось в расслоении дотоле слитных (синкретических) общественных отношений, внутри которых постепенно оформились в качестве автономных пространств жизнедеятельности человека экономика, политика, право, культура и религия. Диверсификация не разрушила общество. Напротив, сложилась целостность более высокого порядка, что показало: система, которой имманентна (лат. immanens - свойственный; внутренне присущий) способность к непрерывному самообновлению, является высокочувствительной к инновациям культурного, экономического, технико-технологического и политического порядка. Таким образом, к началу XIX в. в большей части Европы сформировались основы индустриального общества, и его базовым действующим субъектом стал человек современный, в поведенческую программу которого вошли суверенные действия, направляемые самостоятельной оценкой ситуации и рациональным учетом собственных интересов.
Первый момент только зачинавшейся модернизации состоял в секуляризации. Прежнее положение, когда сакральная вертикаль европейского мироустройства была единая для всех граждан Respublica Christiana (лат. буквально - Христианская Республика), что утверждалось католической (вселенской) церковью, сменяется новым, когда отдельные властители вроде английского Генриха VIII (1491-1547), различные секты и стоявшие за ними сообщества и даже индивиды (в наиболее радикальных случаях Реформации XVI в.) начали сами брать на себя право интерпретировать смысл Священного Писания и основания политического порядка.
Более продвинутой фазой секуляризации (и следующим моментом модернизации) стала рационализация: замещение всемогущего Всевышнего столь же универсальным и всесильным Разумом - источником и венцом всяческого бытия. Секуляризация, обратившаяся рационализацией, дала, таким образом, импульс демистификации (расколдованию) мироустройства, а с ним и политического порядка.
Интерпретация Яркий образ, который стал ключом для понимания "замены" Бога Разумом, был предложен Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем в предисловии к "Философии права", изобразившим "разум как розу на кресте современности". Превращение креста католической церкви и европейской Respublica Christiana в крест Современности влечет замену фигуры Сына Божия абстрактным понятием Разума. При этом роза в качестве символа блаженства, полноты и совершенства служит выражением абсолютности, завершенности и сокровенности как Бога, так и Разума. Для Гегеля преодоление разрыва "между разумом как сознающим себя духом и разумом как наличной действительностью" составляло смысл политического прогресса, который именно Современность в состоянии явить миру.
Разрешение конфликтов между структурами абсолютного государства и "своевольного" гражданского общества начало осуществляться в рамках нового процесса - конституционализации. После того как нормативный порядок западнохристианской цивилизации распался на части, которые были присвоены (приватизированы) каждой чувствующей себя самостоятельной личностью, умножены и переработаны структурами возникавших государств и гражданских обществ, общее европейское нормативное наследие воспроизводится заново в виде правового порядка каждой из национальных территориальных политий, а также европейской международной системы. Новый порядок основывается уже не на авторитете Всевышнего и сотворенной им сакральной вертикали власти, а на разумно-прозаических основаниях, которые слагаются из переосмысленных фрагментов цивилизационного наследия.
Эта сторона дела была гораздо яснее людям, вовлеченным в формирование конституций, чем их далеким потомкам, склонным замечать лишь результат, точнее, его форму - писаный текст. Лидер английских консерваторов, заметный политический мыслитель Генри Сент-Джон, лорд Болингброк в своем знаменитом "Рассуждении о партиях" очень точно определил конституцию как "соединение законов, институтов и обычаев, проистекающих из определенных принципов разума и направленных на некие установленные цели общего блага, образующее цельную систему, в соответствии с которой данное сообщество согласилось быть управляемо". Рациональная в своей основе и ориентированная на общее благо система норм только тогда становится конституцией, когда она способна обеспечивать главное: согласие сообщества на то, чтобы им управлял некий суверен (носитель верховной власти). Таким образом, конституция оказывается пактом особого рода, который предполагает неизменное согласие между монополизировавшим насилие суверенным территориальным государством и освобожденным от насилия гражданским обществом, а такое согласие опирается на естественное право (права человека) и на общественный договор (контрактные отношения).
Болезненный конфликт между двумя противоположными по своей сущности образованиями - абсолютистским государством и гражданским обществом - несколько раз выливался в так называемые ранние буржуазные революции. Фактически это были революции ранней политической модернизации. Конфликт подобного рода преодолевался посредством контитуций и конституционализма. Благодаря им и дисциплинирующие устремления государства, и своевольные порывы гражданского общества оказывались в равной мере ограничены и увязаны друг с другом. Конституционная, или ограниченная, монархия в европейских условиях явилась первой завершенной формой современного политического устройства.
Результату ранней модернизации - конституции как рационализованной структурной основы политического порядка - в известной мере отвечает исходный момент средней фазы модернизации - нациеобразование как самовыражение единства новых политических сообществ.
С тех пор в политической сфере власть в целом и структуры управления начали обретать и развивать свои функции. Это предполагало учреждение разного рода государственных институтов и служб - внутриполитических и внешнеполитических, все более отчетливо дифференцировавшихся и вписывавшихся в предзаданные еще ранним Модерном рамки суверенного территориального государства.
В сфере гражданского общества появились процессы, которые можно обобщить в понятии плюрализации - его структурирование, выделение различных по типу и по характеру интересов и их организация. Под организацией интересов при этом понимается их последовательная идентификация, агрегация, артикуляция и реализация, получавшие соответствующее институциональное оформление.
Тогдашняя жесткость государственной функциональной инфраструктуры, равно как и отчужденность от граждан, а то и засекреченность внешнеполитического ведомства, входили в противоречие с динамичностью организации интересов как в национальных, так и в международных масштабах. Необходимо было снять возникавшие напряжения, конструктивно их преодолеть. Выход был найден в репрезентации - постоянном обеспечении ответственности общеполитических решений и курсов, их соотнесенности с частными интересами и целями специализированных институтов государственной власти.
Во внутриполитическом аспекте осуществление данной эволюционной задачи было связано с образованием национальных систем представительного правления, что предполагало, помимо запуска механизмов выборов и представительства (делегирования власти), также создание соревнующихся за контроль над государственной властью партий и других влияющих на власть институтов-посредников (от массовых движений до лоббистских организаций). Все это позволяло рационализировать процессы гражданского участия в принятии и осуществлении решений, обеспечить ответственную разработку внутренней и внешней политики.
Во внешнем, международном, аспекте с введением в действие принципа репрезентации нормы международного права (итог раннего Модерна) были уточнены и дополнены правилами дипломатического представления, а тем самым и согласования политических курсов. С тех пор международная политика утратила свою стихийность, которую она демонстрировала во времена, например, подготовки Вестфальского мира (1648) или Утрехтского мира (1713), становясь все более регулируемой дипломатическими методами, что проявилось в движении от Венской системы (заложена в 1814-1815) к созданию Лиги Наций (1919).
Некоторые политологи используют понятия политического развития и модернизации в эпоху Современности почти как синонимы, руководствуясь их общей неопределенностью либо смысловым многообразием. Среди них - Данкварт Растоу (1925-1996). В модели политической модернизации Растоу прежде всего выделены три ее ключевые цели: 1) национальное единство; 2) стабильная власть; 3) равенство. Наиболее приемлемыми вариантами модернизационных преобразований он считал пути 2 gt; 1 gt; 3 или 1 gt; 2 gt; 3. Как раз эти две схемы и удалось осуществить большинству государств. Согласно Растоу, равенства следует добиваться не ранее достижения национального единства и устойчивости власти, ибо при отсутствии одного из этих компонентов (в случае декларации равенства) велика вероятность распада политического режима и последующей анархии. Без усовершенствованной системы властвования невозможно полноценное разделение труда, а значит, равенство будет установлено в самом примитивном виде, что непременно вызовет протест в обществе. Если политическая идентификация и базис властной системы могут складываться еще в условиях традиционного социума, то политическое участие и равенство - неотъемлемые характеристики модернизированного общества, причем переход к массовому участию длится несколько поколений. Ускоренная, особенно форсированная властью, модернизация способна вызвать завышенные ожидания людей и привести в итоге к революции или реставрации.
Модернизация представляет собой соединение западных (вестернизация) и традиционных влияний... Одновременно с известными преимуществами она приносит с собой опасности и лишения... Последствия модернизации не определены в моральном плане.
Д. Растоу, "О мире наций"
Высокий научный авторитет завоевала теория политической модернизации Хантингтона, которая определена им как процесс, включающий: 1) рационализацию власти; 2) дифференциацию социальных, государственных и гражданских структур; 3) повышение уровня политического участия. По критерию очередности достижения этих целей ученый выделил три модели модернизации. В континентально-европейском модернизационном процессе преобладали рационализация власти и дифференциация структур. Зарождение современного государства сопровождалось ослаблением аристократии, становлением новых социальных групп, ростом и усилением рационализированной бюрократии, появлением армии нового типа. Преданность церкви и династической монархии уступила место лояльности к государству. Британская институциональная модернизация была во многом схожа с континентальной и характеризовалась переподчинением гражданина государству вместо церкви, централизацией власти, увеличением численности и расширением влияния бюрократии, созданием постоянной армии. Однако, в отличие от процесса на континенте, централизацию власти олицетворял и осуществлял парламент, а не институт монархии. США воспроизвели у себя британские политические институты образца XVI в. и сохранили к ним уважение, а модернизация свелась к росту политического участия. Строение американской политической системы Хантингтон назвал "уникальным античным анахронизмом" в эпоху Современности, которой свойственны рациональная власть, централизованная бюрократия и тоталитарные диктатуры.
Согласно Хантингтону политическая модернизация есть дестабилизирующее явление, потому главная проблема такого процесса - не свобода, а создание легитимного общественного порядка, устойчивость которого становится основной ценностью. В данной связи его теорию нередко называют консервативной.
В свою очередь, политическое участие для Хантингтона - это энергичная деятельность граждан, влияющая на принятие решений властями, т.е. выборы, лоббизм, членство в организациях, а также насилие.
Хантингтон выделяет два вида модернизации. Технократическая модель - это временное ограничение участия граждан, увеличение капиталовложений, экономический рост, который усугубляет неравенство (прежде всего в доходах). В популистской модели, напротив, главенствует равенство, ради которого увеличиваются возможности политического участия, принимаются меры по обеспечению равного положения людей в материальном плане и, при необходимости, по удержанию темпов экономического роста на относительно низком уровне. Если технократическая схема модернизации, как правило, ведет к использованию принуждения (даже репрессий) для предотвращения широкого участия людей в политике, то популистская способна стать причиной гражданских столкновений из-за резкого расширения подобного участия. Такими доводами ученый показывает несовместимость основных целей модернизации: не равенство влияет на степень политического участия, а именно последнее воздействует на равенство. В этом состоит отличие теории Хантингтона от либеральной модели развития Д. Лернера и С.М. Липсета, которая предполагает, что увеличение равенства позволяет достичь более высокого уровня политического участия.
Спонтанными (лат. spontaneus - произвольный, добровольный) принято считать модернизации, которые зарождались и протекали естественным путем, в процессе постепенного самопроизвольного (т.е. опиравшегося на объективно формировавшиеся силы спроса и предложения) преобразования социально-экономической структуры общества и, как следствие, его политических институтов. Среди спонтанных обычно называют модернизацию Великобритании. (Правда, мощными импульсами для этого процесса послужили отношения метрополия - колонии). Также к странам "органической" модернизации причисляют бывшие британские переселенческие колонии, прежде всего США, где индустриальный способ производства и современные политические институты эволюционировали на свободной от докапиталистических социально-институциональных связей основе.
К направляемым обычно относят модернизации в обществах "позднего старта" (Германия, Италия, Россия, Япония и др.), где фактически не оформились независимые от политической власти агенты модернизации. В этих странах государство, во многом под влиянием внешних факторов, принимало на себя основную ответственность за приспособление хозяйственной и политической систем к инновационным тенденциям в обществах - пионерах модернизации. В обществах "второй волны" модернизации четко просматривается следующая закономерность: чем ниже "точка старта" (т.е. исходный для модернизации уровень в первую очередь экономики), тем насущнее была необходимость государственного вмешательства в общественные процессы. Общества "позднего старта" продемонстрировали в целом успешное осуществление модернизационного проекта, что решительно отличает их от современных переходных обществ, т.е. развивающихся стран, перспективы которых на поприще социально-политической трансформации по сей день, за редким исключением, не приняли конкретных очертаний.
Среди национальных вариантов политической модернизации особо выделяется случай Великобритании, которая по праву считается первопроходцем данного пути. В этой стране впервые в истории человечества формировались гражданские отношения и институты гражданского общества. Мощным стимулом к развитию современных политических институтов стала опять-таки первая промышленная революция (с 1770-1780-х гг. по 1830-е гг.), закрепившая необратимый характер развития индустриально-капиталистического общества, которое в политической науке принято называть современным. Эта промышленная революция сделала неизбежным появление институтов самоорганизации массовых слоев населения - политических партий, профсоюзов и др. Британское общество к началу 1880-х гг. выходит на модерный уровень социетального равновесия, который был закреплен с помощью уже сложившегося механизма разрешения циклических кризисов, отлаженной системы политического представительства, устойчивого положения экономики страны в мировом хозяйстве. Значительную роль в упрочении экономических и политических основ британского общества сыграла четко и ритмично действовавшая система отношений метрополия - колонии, позволявшая эффективно использовать природные и человеческие ресурсы обширных территорий, зависимых от Короны.
Во Франции политическая модернизация началась заметно позже, чем в Великобритании, и несколько раз прерывалась. Видный европейский политик экс-президент страны Валери Жискар д'Эстен (род. 1926) в книге "Власть и жизнь" отметил: "В ряду великих держав Франция стоит среди тех, кто хуже всех управляла своим общественным развитием: французское общество эволюционировало хаотически, преодолевая многочисленные препятствия и ограничения революционными рывками". Период официального признания гражданского общества растянулся с 1789 по 1830 г. Однако и после Июльской революции потребовался почти век на создание дееспособной системы представительной демократии, окончательная институционализация которой состоялась в конце 1950-х гг.
Политическая модернизация в Германии происходила под знаком консервативной эволюции. Это была явная модернизация сверху, отражавшая, однако, насущные потребности всего германского культурно-политического пространства. Политическую модернизацию в данной стране подталкивали, с одной стороны, форсированный экономический рост, а с другой - немецкие консерваторы во главе с личностью исторического масштаба Отто фон Бисмарком (1815-1898). Темпы и размах демократизации общества постоянно корректировали внешнеполитические условия, требовавшие полного сплочения немецкой нации вокруг государства и его институтов.
В Японии модернизация оказалась едва ли не единственным способом сохранения ее национально-цивилизационной идентичности и политической независимости. Перестройка экономики, прежде всего военной промышленности, нуждалась в выработке так называемой мобилизационной стратегии развития, посредством которой в 1880-1930-е гг. страна совершила мощный экономический рывок. В рамках мобилизационной модели у политического представительства было мало возможностей для легитимизации и институционализации.
Частный случай политической модернизации - Россия. Не случайно страну причисляют к государствам поздней индустриализации, где особенности нациеобразования и социально-исторического опыта не поощряли развитие демократических начал в политической культуре, а так называемое оборонное сознание никак не позволяло сформироваться личности как базовому субъекту политического процесса. Начиная с петровских преобразований, модернизация России фактически имела закрытый характер. Русский парламентаризм с октября 1905 по октябрь 1917 г. вряд ли можно считать периодом реальной подготовки к институционализации системы политического представительства в стране. Наконец, следствием отсутствия в обществе массовых слоев - сознательных носителей идеи демократии (аналогов современного среднего класса) привело к скоротечному демонтажу едва начавшей свое становление системы представительства интересов и к ее замене в 1917 г. режимом "диктатуры развития".
Значительная заслуга в разработке парадигмы "позднего старта" принадлежит Гершенкрону, Для политической науки особенно важны два положения из его исследований, имеющие непосредственное отношение к теме модернизации.
Идеи Гершенкрона особенно полезны для разработки моделей развития нынешнего третьего мира, частью которых является концепция политической модернизации.
Анализу сложных, "неклассических" социально-политических процессов в переходных обществах, отличающихся разнообразием экономических, этнодемографических и культурных условий, отведено видное место в политической науке. Это закономерно: переходные общества (развивающиеся страны) занимают основную часть мировой суши, именно здесь сосредоточены самые значительные человеческие ресурсы Земли. Помимо этого характер демографических процессов в зоне переходных обществ имеет явно выраженную тенденцию к углублению уже существующего разрыва в численности населения ведущих индустриальных стран, с одной стороны, и довольно аморфного массива развивающихся обществ - с другой. Разработка форм и способов ускорения экономического и культурно-социального развития столь огромной массы людей, а равно и методов политического управления общественными процессами на заселенном ими пространстве стала, пожалуй, одной из самых неотложных задач мировой науки.
Переходные общества - это конгломерат наций и государств, куда входят сегодняшние развивающиеся страны, "новые демократии" Восточной и Центральной Европы, а также южноевропейский регион (за вычетом Италии), где процессы политической модернизации приобрели устойчиво необратимый характер с середины 1970-х гг. Данная общность, будучи внутренне неоднородной (трудно сопоставлять показатели члена Евросоюза Испании и, например, вовсе не безнадежно отсталого Таиланда), все же как типологический класс отличается от обществ-пионеров модернизации по таким значимым факторам, как уровень развития производительных сил, прежде всего их духовно-интеллектуальных составляющих, степень однородности или дуализма хозяйственной и социальной систем, положение в мировой политике и т.п.
Развитие переходных (транзитных; англ. transitional) обществ в условиях нарастания тенденций глобализации ставит перед политической наукой проблемы универсального характера. Ученые энергично и небезуспешно занимаются существом сформулированных ниже исследовательских тематик.
Изучение политической модернизации прошло несколько методологически значимых этапов. Динамика политической мысли, как в зеркале, отражала процессы деколонизации, которые активно развивались по окончании Второй мировой войны. Ее итоги отнюдь не сводились к изменению общей конфигурации геополитических сил на европейском театре бывших военных действий. После 1945 г. открыто проявились тенденции и процессы, которые если и существовали раньше, то в скрытой форме. Политические изменения в Индонезии, Индии, Вьетнаме, Алжире - вот лишь несколько исторически значимых моделей завоевания независимости, которые отразили новое состояние мировой политики, определившееся с возникновением такого непривычного массовидного субъекта международных отношений, как общность развивающихся стран. Констатирование этого "неклассического" политического актора наметило и концептуальные задачи политической науки на Западе. Фактически политологам пришлось одновременно искать ответ на два весьма сложных вопроса: во-первых, добиваться достоверного и, по возможности, ясного представления о новых политиях, для того чтобы точно прогнозировать поведение новообразованных политических субъектов во внешнем мире, во-вторых, с высокой степенью соответствия реальности предположить векторы и временные этапы развития в таких странах модернизационных процессов.
Столь оригинальная проблема могла быть решена в максимально сжатые сроки - а это требовалось для научного обеспечения политики заинтересованных западных государств - лишь за счет концентрации и перепрофилирования лучших творческих сил из сферы политологии и смежных с ней социальных дисциплин. Осуществление масштабного стратегического замысла стало возможным в результате активной, хорошо скоординированной и целенаправленной деятельности правящей элиты промышленно развитых стран, прежде всего США, где были сосредоточены ведущие в то время политологи. Несомненным стимулом для американских ученых и их привлеченных европейских коллег на новом творческом поприще была необычность поставленных задач: исследование процессов модернизации в "неклассических" условиях требовало дополнительных интеллектуальных усилий, в частности апробирования уже испытанных американской действительностью парадигм научного знания в среде бесконечного разнообразия историко-культурных условий, напрямую влиявших на воспроизводство "туземных" политических систем. Первые концепции модернизации увидели свет на рубеже 1950-1960-х гг.
Психологическим фоном этих исследований был повсеместный оптимизм, своеобразно отражавший довольно высокие темпы роста экономики Запада; это было время ожидания грядущих перемен, веры во всемогущество научно-технического прогресса. Западные концепции модернизации той поры нужно оценивать исторически - с позиций убежденности их разработчиков в том, что, преодолев отсталость и бедность, можно сформировать в сжатые сроки развитое общество и "правильную" политическую систему там, где доселе не было даже ростков гражданских отношений и протоиндустриальных форм хозяйственной деятельности.
Истоки современных теорий политической модернизации можно проследить по двум основным направлениям: методологическому и конкретно-практическому. В области методологии западная политология решала проблемы понимания и описания обществ, не включенных ранее в рамки традиционного политического анализа (неоднородность социальной структуры, фактическое отсутствие сколь-нибудь массовых носителей идей модернизации, сложное соподчинение экономических, этнокультурных, местных интересов и т.д.). Очевидной политико-прикладной задачей политологии стала выработка внятных рекомендаций американскому и другим западным правительствам, намеревавшимся сформулировать средне- и долгосрочную стратегию действий в отношении абсолютного большинства человечества. Это было жизненно необходимо Западу в условиях обострявшегося "холодного" противостояния двух альтернативных политических систем.
Действительно, теория модернизации возникла в США и развивалась как своего рода философское обоснование внешнеполитического курса этой страны в отношении государств Азии, Африки и Латинской Америки, которые рассматривались как потенциальный ресурс, способный обеспечить мировое лидерство Соединенных Штатов. Первоначально теория модернизации опиралась на идейное наследие кейнсианства, т.е. рассчитывала на преобразование (осовременивание) переходных обществ в ходе индустриализации, подкрепленной западной экономической помощью и стратегическими инвестициями, способными, как тогда полагали, создать побудительные стимулы для развития современных политических институтов. Не меньшее значение для теории модернизации имела и политическая составляющая. Первоначально западная политология выдвинула идею универсальности демократических ценностей, линейности перехода от традиционного к современному обществу, ориентируясь на социологические теории позитивистов, в частности Конта, Спенсера, Дюркгейма, Тенниса, а также на идеи Вебера. Основой политологических концепций модернизации стала так называемая социология развития, использующая в качестве методологической базы структурный функционализм, представители которого в исследовании общества руководствуются принципами системного анализа социальных объектов посредством статичных структур и динамичных функциональных категорий.
Скоро выяснилось, что незападные общества иначе, чем предусмотрено общей теорией, реагируют на импульсы модернизации. В частности, массовый приток западных капиталовложений во многих случаях (особенно в африканских государствах) укреплял позиции традиционалистских сил, так что модернизация превращалась в видимость: современные институты использовались консерваторами для укрепления их контроля над обществом и блокирования политической социализации массовых слоев населения.
Поскольку поток инвестиций в экономику переходных обществ направлялся без учета изъянов их социально-институциональной среды (отсутствовали институты, способные воспринять идеи и технологии, а рационалистические взаимоотношения между предполагаемыми акторами процесса модернизации еще не сформировались), то кризис теорий "рыночного решения" заставил задуматься о подходах, которые позволили бы заняться проблемой с другой стороны. Их смысл состоял в стремлении сначала добиться качественных сдвигов в мировоззрении традиционно ориентированного человека посредством его регулярного участия в избирательном процессе и - уже на индустриальной основе - попытаться соединить его преобразованное политическое сознание с современным экономическим образом мышления. Иначе говоря, через публичный политический процесс все базовые параметры традиционного общества (личность, социальная структура, политическая система и т.п.) были призваны трансформироваться в направлении их приспособления к целям и задачам индустриального производства.
Вышеописанные малоуспешные подходы были скорее теоретико-методологического плана. Подлинная заслуга исследователей модернизации - конкретное рассмотрение политических аспектов противоречивого перехода от до- и раннендустриального к индустриальному состоянию общества. В работах Алмонда, Пая, Дж. Бингэма Пауэлла (род. 1942), Сиднея Вербы, Алекса Инкельса (род. 1920) и их многочисленных сподвижников содержится добротный эмпирический материал, позволяющий живо представить себе и институциональное, и человеческое измерение политического процесса, т.е. прочувствовать перестройку внутреннего мира самого человека, включая структуры сознания и культуры.
Теории политической модернизации - это живое, противоречивое, развивающееся научное знание. Исследование столь сложносоставных обществ, каковыми являются, например, индийское, индонезийское или бразильское, не говоря уже об африканских политиях, предполагает междисциплинарный подход, объединяющий рассмотрение экономики, политики, быта, нравов, цивилизационной модели развития.
Понятие теорий модернизации не означает целостного научного направления: это своеобразная совокупность методологически неоднородных концепций, моделей, логических приемов анализа, цель которых - объяснить природу социально-политического развития, избегая упрощенных представлений о безальтернативности и линейности индустриально-капиталистического прогресса, выявить причины отклонения развития переходных обществ от якобы эталонных путей, разработанных в эпоху Просвещения и проторенных промышленными революциями. В последние десятилетия вновь усилился научный интерес к политической модернизации в связи с событиями и процессами, собирательно именуемыми "волнами демократизации", что обусловлено несколькими обстоятельствами. 1. Начался очередной - третий - этап развертывания процессов массовой политической социализации развивающихся обществ - абсолютного большинства народонаселения нашей планеты. Многомиллионные массы населения в исторически краткие сроки переходят в состояние организованной активности и остро ставят вопросы о перегруппировке сил в мировой системе. 2. Разнообразие экономических, социокультурных, этнодемографических условий в современных переходных обществах проявляется в множественности конкретно-политических форм межстадиального перехода. Иными словами, анализ основных параметров демократического транзита предполагает обязательное исследование специфических траекторий развития осовременивающихся социумов. 3. "Волны демократизации" есть не что иное, как нерегулируемое включение в политический процесс массовых групп населения, смысл которого - нарастающий поток требований к своему государству и политической системе в целом. Учитывая невозможность за какие-то 10-15 лет вывести конкретную национальную экономику на качественно более высокий уровень, становится понятным, что политическая система данного общества довольно быстро достигнет предела своих возможностей мирного согласования интересов, за которым вполне вероятны резкое обострение гражданских конфликтов и попытка принудительного, вплоть до насилия, разрешения общественных противоречий.
Таким образом, модернизация, представлявшая еще в прошлом веке специфически организованный переходный период, в начале XXI столетия превращается в типологическое состояние, в довольно длительное межстадиальное движение со своими закономерностями, культурными и идейными предпочтениями, вариантами политико-институциональных изменений. Все это уже нельзя вписать в устаревшую схему "современный экономический рост > становление системы политического представительства". Тем более что политологи доказали: сам экономический рост (за исключением "новых индустриальных обществ" Дальнего Востока) так и не смог подчинить своим законам социальное пространство в полном его объеме, чтобы создать "модернизированного" человека.
Стратегическая ошибка некоторых прежних концепций политической модернизации заключалась в следующем. Структурные особенности переходных обществ нередко затушевывалась талантливо построенными эмпирико-аналитическими моделями, сравнивавшими основные составляющие классической модернизации с наличными условиями в нынешних развивающихся обществах. В подобных моделях, как правило, были зафиксированы важные, но производные от характера социальной структуры параметры политической сферы, такие как отсутствие профессионально подготовленной и способной к повседневному управлению элиты, мозаичность политической культуры (особенно в Африке), нечеткость представлений о целях развития общества и его ресурсном потенциале и т.п. Сейчас такой подход вряд ли пригоден для решения вновь накопившихся модернизационных проблем, тем более в научном плане.
Несколько десятилетий тому назад попытка исследовать человеческое измерение модернизации заведомо предполагала обращение к такому методологическому направлению в познании общества, как структурно-функциональный анализ, избегавшему, как представлялось, недочетов и макросоциологического и конкретно-эмпирического подходов. Как известно, наибольшее влияние на концепции политической модернизации оказали идейные системы Парсонса и Роберта Мертона. Они привлекали аналитиков модернизации тем, что были направлены на выявление механизмов поддержания общества в равновесном состоянии, его ограждения от нежелательных "революционных" потрясений, снятия напряжений в политической системе. Взгляды Парсонса, Мертона и других корифеев функционализма подверглись затем основательному переосмыслению и адаптации к политическим условиям переходных обществ. Подобная тенденция в политической науке весьма убедительно представлена в работах Алмонда и Аптера. Эти ученые разработали достаточно гибкую и эффективную методологию, сохранив жизнеспособные положения функционализма. Повышение устойчивости политических систем на мировой периферии представлялось им в виде структурной и функциональной дифференциации традиционных обществ, возникновения в них социальных связей современного рационалистического типа и, как кульминация всего процесса, легитимизации институтов политического представительства.
Алмонд, Аптер и их последователи, однако, ограничивали свою задачу описанием явлений и процессов исключительно в политической сфере, особо не вникая в их социально-экономическую причинность Копирование моделей этих авторов привело к тому, что еще в большинстве недавних исследований проблем развития политические процессы были непроизвольно отделены от социально-экономических. Поэтому в работах сторонников структурно-функциональной школы политическая реальность предстает как некая замкнутая совокупность взаимозависимых институтов, основная задача которых сводится к поддержанию политической системы в равновесном состоянии. Критика изъянов структурно-функционального метода в его применении к переходным обществам отнюдь не означает отрицания значительного вклада, который функционалисты внесли в построение общей теории модернизации, особенно заметного при дальнейшем анализе партий и партийных систем в переходных обществах.
Политологи, специализирующиеся в изучении партийной жизни, логически выделяют две основные функции партий вне зависимости от степени структурно-функциональной сложности политических систем. Это функции мобилизации и организации. Мобилизационная модель предполагает, что основная задача партий сводится к ликвидации отчуждения между слабополитизированными или вовсе не участвующими группами населения и "политическим классом". Исполняя данную роль, партии расширяют социальное пространство современной политики и тем самым повышают пластичность политической системы, ее способность реагировать на новые вызовы общества. Партия, иначе говоря, может стать сознательной силой политического воспитания, тогда как основные формы ее деятельности - участие в избирательном процессе и повседневное общение политиков со своим электоратом. Однако в переходных обществах свои мобилизационные возможности партии осуществляют через адекватные организационные условия, преодолевая в своей деятельности два последовательных этапа: 1) политическую социализацию населения; 2) реальную интеграцию граждан в публичный политический процесс (т.е. укрепление основ политической системы).
В обстоятельствах сегодняшних переходных обществ, с их неотлаженностью механизма согласования интересов и с недостаточной структурно-функциональной дифференцированностью самого социума, говорить о теоретически завершенных моделях партий пока преждевременно. Речь может идти о некоем сочетании мобилизационного и организационного начал. Это диктует потребность ускорить создание институциональных структур, своим влиянием пронизывающих общество по вертикали, вплоть до самого основания социальной пирамиды.
Основную проблематику политической модернизации логически завершает объемная и комплексная тема, которую принято называть стратегией развития. В упрощенном объяснении стратегия развития - это средне- и долгосрочная политика, нацеленная на повышение жизнеспособности переходных обществ, на приспособление их экономической и политической структур к необходимости многостороннего взаимодействия с индустриальными государствами, особенно в условиях глобализации.
Интерпретация: В 1970-е гг. была предпринята попытка сформулировать факторы, уточняющие задачи стратегии развития. Такого рода стратегия, утверждал, в частности, индийский политолог Раджни Котхари ("Демократическая полития и социальные изменения в Индии: Кризис и возможности", 1976), должна быть ориентирована сразу на несколько взаимосвязанных направлений. Тем самым модернизация подразумевает одновременное осуществление следующих политических инициатив: 1) интеграция разнородных социальных и этнических компонентов общества; 2) экономический рост, ориентированный на повышение жизненного уровня населения и на смягчение возникающих конфликтов; 3) утверждение социальной справедливости в качестве одного из принципов межличностных отношений; 4) институционализация политической демократии в социальной системе, где глубоко укоренились статусная (или кастово-сословная) иерархия, а власть удерживает ограниченный круг лиц.
Можно по-разному оценивать научный и практический потенциал теорий политической модернизации сейчас, четыре десятилетия спустя после первых опытов преобразования обществ, ныне именуемых переходными. Но нельзя не заметить, что это направление политологических исследований оказалось очень полезным для понимания процессов гигантского масштаба и особой общечеловеческой значимости, а также и для управления ими. Теоретики модернизации были, пожалуй, первыми, кто обратил серьезное внимание на необходимость оперативной и глубокой трансформации обществ, включающих в себя 5/6 мирового народонаселения. Сверх того, Алмонд и его последователи были одними из первых, кто попытался применить методологические принципы теории модернизации к условиям тех стран Европы, которые образуют "вторую волну" индустриального развития.
Все живое, наделенное разумом, непременно движется, изменяясь во времени и пространстве. Это его способ существования. С философской точки зрения, изменение - естественная форма бытия всех объектов и явлений, представляющая собой постоянный переход из одного состояния в другое. Ученые очень убедительно доказали, что в истории не было и не может быть лишенных действия и развития человеческих сообществ.
Изменение в широком смысле включает в себя все эволюционные процессы, а также возникновение новых явлений в мире, потому категории политического изменения и политического развития тесно связаны и соотносятся друг с другом, следовательно, они обычно рассматриваются воедино. Эти понятия принадлежат к числу наиболее важных и часто употребляемых в современной политической науке.
Каждая полития - живой организм, подчиняющийся внутренней логике саморазвития и реагирующий на стимулы и вызовы, которые поступают как со стороны общества, так и из внешней среды. Истоки динамики политических систем заключаются в диалектике развития, в разрешении внутренних противоречий и в ответах на внешние воздействия. Политический процесс можно и должно объяснять как определенные перемены в состояниях политической системы, обеспечивающие цикл ее воспроизводства (становление, функционирование, развитие с выходом на более высокий уровень). Вместе с тем между понятиями политического процесса, политического изменения и развития есть существенное различие. Если процесс воспроизводит политическую систему, то изменения и развитие представляют собой не просто преобразование внутренних свойств системы, а еще и ее переход в иное качественное состояние либо смену одного системного типа другим. Политическое развитие позволяет также создать довольно сложные и защищенные от влияния других подсистем общественных отношений институты, способные включать в свою орбиту и упорядочивать участие в политике новых групп, стимулировать социально-экономические перемены.
Политические изменения постоянны, поскольку нет неизменных, т.е. полностью статичных, политических систем, равно как и совершенно застывших в одном состоянии, неразвивающихся обществ. Однако следует все же разграничивать два вида развития - динамическое, которое основано на необходимости постоянного движения, диктуемого логикой индустриального общества, и стационарное (лат. stationarius - неподвижный), подпитываемое слабыми социальными импульсами, не выводящими из гомеостаза структуры традиционного типа.
Сам процесс становления современного индустриального общества делает движение вперед необратимым, а политическое развитие - поступательно-восходящим. Долговечность политий, их совершенствование зависят от возможностей обществ изменяться и приспосабливаться к новым обстоятельствам. Сверх того стабильность политической системы отнюдь не равноценна отсутствию изменений в ней. Напротив, устойчивость - это характеристика системной способности адаптироваться к внутренним и внешним влияниям и к органическим, ненасильственным изменениям в составе политической элиты, в распределении материальных и информационных ресурсов и т.д. Политическое развитие системы отражает ее активную реакцию на структурные, финансовые, ресурсные и иные кризисы современного индустриального общества, указывающие на недостатки его устройства. Мобилизуя свой незадействованный потенциал и проводя перегруппировку социально-политических сил, общество тем самым может воссоздать жизнеспособность политической системы уже на более высоком уровне равновесия.
Политическое изменение по-разному влияет на адаптивные возможности политических систем. В одних случаях система, мобилизуя внутренние ресурсы, сравнительно легко приспосабливается к новым потребностям и преобразованной среде, а значит, самостоятельно перемещается на более высокий уровень устойчивости, Во втором варианте одну политическую систему, неспособную к самообновлению, сменяет другая, следовательно, движение имеет направляемый характер и осуществляется, как правило, в форсированном режиме, неизбежно повышающем нагрузку на политические институты, социально-культурную среду и отдельные группы общества.
Интерпретация: Сэмюэл Хантингтон и Хосе Домингес определили политическое развитие следующим образом: это "схема изменений, происходящих в обществе определенного типа вследствие конкретных причин и направленных на цели, достижение которых функционально необходимо для данного общества" ("Справочник по политической науке", 1975).
Ученые считают, что развитие происходит через изменения и означает рост: 1) сложности (диверсификация); 2) специализации; 3) дифференциации политических институтов данного общества.
Образованию системы политического представительства в послефранкистской Испании благоприятствовал относительно высокий социально-экономический уровень, достигнутый за годы авторитаризма. Среди факторов, ускоривших политические изменения, выделяется организация конструктивного реформистского блока сил центристской ориентации.
Форсированный рост экономики имел следствием формирование индустриального общества в Южной Корее, с конца 1970-х гг. вес настойчивее требовавшего свободы самовыражения. Со второй половины 1980-х гг. политическая либерализация довольно быстро преобразила южнокорейский социум, способствовала развитию партий, утверждению принципов представительства интересов как общезначимой социальной нормы. Политическое развитие явно стимулировал устойчивый экономический рост, позволивший массовому сознанию естественно усваивать новые для Южной Кореи представления и ценности.
Институционализация политического представительства путем усложнения, специализации и дифференциации всего комплекса социальных отношений создает благоприятные условия для выражения и осуществления самых многообразных интересов. Вывод из сказанного: в современном мире политическое развитие присуще системам разных типов и уровней - как авторитарным, так и демократическим, причем его стимулом служат экономические факторы индустриального типа.
Интерес к проблематике политического изменения и политического развития в современной политологии в последние десятилетия явно растет. Данная тенденция непосредственно связана с появлением после Второй мировой воины множества новых государств, а значит, политических систем, с необходимостью понимания траектории их продвижения вперед, к более совершенным политико-экономическим состояниям.
Интерпретация Дэвид Аптер пишет, что "новая" сравнительная политология с ее акцептом на проблемы развития появилась в атмосфере общего оптимизма послевоенного периода. "Предпосылки и перспективы развития представлялись благом, злом же считались коммунизм и холодная война". Такой постановкой вопроса воспользовались страны третьего мира, балансировавшие между США и СССР. Для американцев политическая проблема глобального распространения своего влияния сводилась к необходимости сочетания деколонизации, демократизации новых государств и переориентации их национализма на нациестроительство, что требовало экономического роста. Для осуществления такой программы стала очень полезной теория развития, предполагавшая, что развивающийся мир обязательно воспроизведет основные политические, социальные и культурные ценности и институты западных индустриальных стран ("Политическая наука: новые направления").
Сама тема изменений далеко не нова для политической науки. Еще в античности философы выделили ее и по-своему исследовали. Проблемы устойчивости государств и политических изменений были в центре внимания уже Платона и Аристотеля. Появившаяся в их работах типология трех "правильных" форм правления (аристократия, монархия и полиархия) и трех "неправильных" (тимократия, деспотия и демократия) описывала определенную политическую динамику перехода от одной из них к другой. Однако эти мыслители сделали разные выводы. Платон - пессимист, он видел в современном ему политическом мире по преимуществу вырождение, понимаемое как череда перемен, движение от аристократии к тимократии, затем к олигархии, от нее - к демократии и, наконец, к тирании.
Вышеназванная типология форм правления и их восходящего или нисходящего развития - одна из наиболее действенных концептуальных схем в истории политической мысли. В тех или иных вариациях она присутствует в трудах таких выдающихся мыслителей, как Цицерон, Никколо Макиавелли, Жан Боден, Джон Локк, Шарль Луи Монтескье и др. Но только эпоха Просвещения внесла принципиально новые компоненты в эти традиционные представления о политических изменениях - прогресс и однолинейность развития.
Через эти опорные категории выражала себя становившаяся все более совершенной экономическая, социальная, политическая и духовная реальность Европы. Просвещение отметило рождение новоевропейской цивилизации, признаки которой - дух непрекращающегося интеллектуального поиска и социального новаторства, поступательное; утверждение идеологии свободного товарообмена, индивидуальной ответственности и самоценности личности. Индустриальная цивилизация Нового времени создала человека экономического (лат. homo economicus), т.е. суверенного индивида, основания деятельности которого уже были почти освобождены от традиционных социально-институциональных ограничений. Появление новых мотиваций ощущалось и в политическом развитии.
Свои действия человек стал согласовывать с собственными интересами, и подобный исторический перелом знаменовал превращение политики в относительно самостоятельное пространство общественных отношений, управляемое внутренними закономерностями и логикой развития. Пожалуй, с этого временного рубежа политика становится сферой постоянных изменений, вполне точно отражающих динамику быстро индустриализирующейся экономики. Таким образом, изменения уже начали пониматься как осознанные и направленные, ибо было очевидно, что они постепенно приводили политические институты во все большее соответствие с последовательно развивающейся социально-экономической структурой, с внутренней природой человека как рационально мыслящего и действующего существа, от рождения наделенного неотъемлемыми правами и обязанностями. Это "прогрессивное", восходящее движение вело, как тогда казалось, к идеалу народного правления. Подобное понимание содержания политического развития отстаивал, например, Жан Кондорсе.
Наши надежды на улучшение состояния человеческого рода в будущем могут быть сведены к трем важным положениям, уничтожение неравенства между нациями, прогресс равенства между различными классами того же народа, наконец, действительное совершенствование человека.
Ж. Кондорсе, "Эскиз исторической картины прогресса человеческого разума"
Линейно-прогрессистская схема политического развития (в частности, предложенная Кондорсе) в XIX в. специфическим образом воспроизводится в марксизме с его представлением о линейности истории и концепцией смены общественно-экономических формаций. Для Карла Маркса и Фридриха Энгельса политические изменения (динамические процессы в надстройке) отражали качественные социально-экономические сдвиги в базисе. Наряду с очевидными достижениями в понимании проблем развития, такая жесткая его трактовка значительно упрощала исторический процесс, мешала его объемному восприятию.
Итак, государство существует не извечно. Были общества, которые обходились без него, которые понятия не имели о государстве и государственной власти. На определенной ступени экономического развития, которая необходимо связана была с расколом общества на классы, государство стало в силу этого раскола необходимостью. Мы приближаемся теперь быстрыми шагами к такой ступени развития производства, на которой существование этих классов не только перестало быть необходимостью, но становится прямой помехой производству. Классы исчезнут так же неизбежно, как неизбежно они в прошлом возникли. С исчезновением классов исчезнет неизбежно государство. Общество, которое по-новому организует производство на основе свободной и равной ассоциации производителей, отправит всю государственную машину туда, где ей будет тогда настоящее место: в музей древностей, рядом с прялкой и с бронзовым топором.
Ф. Энгельс, "Происхождение семьи, частной собственности и государства в связи с исследованиями Льюиса Г. Моргана"
В середине XX столетия с распространением сравнительных политических исследований начался новый этап в разработке теории развития. С одной стороны, он был обусловлен своеобразным восстановлением в политологии того времени представлений о прогрессизме и однолинейности развития: в условиях послевоенного мирного строительства любые, даже самые сложные проблемы казались решаемыми, а с другой - необходимостью пересмотра наиболее уязвимых в методологическом плане предположений, сделанных учеными в иную историческую эпоху, внешне похожую (например, оптимизмом и верой во всесилие человеческого разума) на первые послевоенные десятилетия.
Философы осмысливают развитие как естественное, закономерное качественное изменение материальных и идеальных объектов, которому внутренне присущи необратимость и направленность. Политологический подход к феномену развития означает выявление и объяснение всеобщих характеристик многообразия связей, отношений и процессов политической реальности, ибо в результате развития возникает новое состояние общественной сферы.
Общая теория политического развития слагается из обилия концепций, рассматривающих его с различных сторон и предлагающих свои схемы научного обоснования и разрешения проблемы. Ниже в виде тезисов перечислены только самые значимые из них.
Западный человек в поисках способа ежедневных отношений с экзотическими и странными для него культурами естественным образом обратился к закону как средству для достижения порядка и предсказуемости. Так было установлено, что политическое развитие зиждется на четком правовом процессе. Однако со временем выяснилось, что нормальное функционирование правовой системы зависит от упорядоченности административной системы. Закон и порядок, следовательно, требуют наличия бюрократических структур и развития государственного управления (англ. public administration), и в течение колониального периода понятие развития было тесно связано с введением рационализированных институтов управления.
Как показывает недавняя история, политическое развитие означает гораздо большее, чем организация правительственных управленческих структур. Когда такое развитие заметно опережает другие направления социальной и политической эволюции, в системе могут возникать несоразмерности, становящиеся со временем препятствиями на пути создания нации-государства. Несомненно, укрепление государственного управления - центральная задача любой программы нациеобразования. Важно здесь то, что политическое развитие должно распространяться также на негосударственные (англ. nonathoritative) институты общества.Показательно, что во многих исследованиях политическое развитие в его общей прогрессистской и однолинейной трактовке отождествляется с категорией модернизации (нередко данные понятия используются даже как синонимы).
Интерпретация: Аренд Лейпхарт в книге "Демократия в многосоставных обществах" (1977) весьма критически оценил основные тезисы разработанной к тому времени обобщенной теории политического развития. Он счел ее довольно аморфной и неопределенной по той причине, что в нее в качестве центральных обязательно входят такие два параметра, как демократизация и создание нации, с необходимым дополнением - разделением функций институтов и формированием эффективных специализированных структур. Лейпхарт не вполне согласен с выводами из данных положений. Во-первых, демократизация и другие характеристики развития обычно понимаются как следствие объединения нации. "Признание важности национальной интеграции как фактора политического развития порой приводит, однако, к тому, что между двумя концепциями ставится знак равенства: политическое развитие и есть создание нации". Подобная трактовка сужает рамки самого явления развития. Во-вторых, из данного не всегда обоснованного предположения следуют конкретные рекомендации: национальное объединение должно стать приоритетной целью и главной задачей для руководителей развивающихся стран. Но ситуации в них могут сильно отличаться. В-третьих, обычно считается, что процесс национального строительства подразумевает искоренение первичной субнациональной идентификации и замену ее преданностью нации. Для многосоставных обществ, описанных Лейпхартом, осуществление этого жесткого требования вряд ли будет плодотворным.
Один из современных подходов к истолкованию категории политического развития представлен Джеймсам Коулманом и Люсьеном Паем, определившими его как сочетание процессов структурной дифференциации, возрастающей потребности в равенстве и расширения интегративной, адаптивной, ответственной функций политической системы. Вместе это составляет синдром развития, с которым сталкиваются практически все общества. Образование названного синдрома обусловлено кризисами, присущими политическому развитию в целом, равно как и любому сложному общественному процессу.
В теории политического развития Альберта Хиршмана в качестве критического фактора рассматривается соотношение между (1) институциональными возможностями системы и (2) потребностями граждан, которые они выражают (3) своим политическим участием. Для стабильного развития по мере роста потребностей пропорционально должны увеличиваться возможности системы по их удовлетворению. В противном случае в обществе усиливаются негативные политические настроения. И наоборот, если возможности системы превышают темпы роста потребностей, то вероятно укрепление авторитарных (диктаторских) порядков, проведение политического курса с помощью силовых методов. Наконец, участие при отсутствии соответствующих институциональных возможностей служит причиной политической неустойчивости, в конечном счете - даже анархии. Общий теоретический вывод Хиршмана: для стабильного развития системе нужно сначала создать новые потребности и постепенно преодолевать отчуждение граждан от политики, а затем соответственно этим потребностям институционализировать опять-таки новые формы участия, для того чтобы его подъем не привел к подрыву политического порядка.
Интерпретация: Процесс политического развития может проходить через: 1) кризис идентичности (необходимо, чтобы в ходе интеграции граждане осознавали себя как единое политическое сообщество, что маловероятно при существовании различных этнонационалистических, классовых и др. установок, а также политико-психологических фрустраций); 2) кризис легитимности (конфликт между социальными группами по поводу согласия относительно легитимности верховной власти и ответственности правительства); 3) кризис участия (следствие притока новых акторов в политическую жизнь, углубления дифференциации групп интересов и партий); 4) кризис управления (трудности в создании инфраструктуры формальных институтов, соединяющих управителей с управляемыми с целью обеспечения правительственного курса и общественного консенсуса); 5) кризис распределения (неспособность системы удовлетворить возрастающие потребности разных групп населения). Эта общая схема кризисов политического развития описана в книге, подготовленной учеными из Совета по социальным исследованиям США (среди них - Коулман, Пай, Майрон Вайнер, Джозеф Лапаломбара и др.), "Кризисы и последовательности в политическом развитии" (1971).
Среди ученых, плодотворно и разносторонне занимавшихся тематикой политического развития в ее теоретическом и эмпирическом истолковании - по преимуществу в духе теории модернизации, - следует выделить Александра Гершенкрона (1904-1978), Габриэля Алмонда, Джеймса Коулмана, Шмуэля Эйзенштадта, Сэмюэла Хантингтона, Дэвида Anmepa, Дэниела Лернера. Пожалуй, можно сказать, что в своих идейных истоках их варианты концепции политического развития восходят к социогогии XIX в., представленной Огюстом Контом, Гербертом Спенсером, позднее Эмилем Дюркгеймом.
Вместе с тем опять-таки своим прогрессизмом и представлением о линейной векторности политического развития подавляющее большинство современных моделей противоречит популярным в конце XIX - начале XX в. социологическим и историософским концепциям, развивавшим пессимистические мотивы "кризиса западной цивилизации" и замкнутой цикличности ("порочного круга") исторического развития, Освальда Шпенглера (1880-1936), Вильфредо Парето, Питирима Александровича Сорокина (1889-1966), Арнольда Тойнби и др. Их подходы отражали накопление западноевропейской цивилизацией элементов "старения" и "усталости". На смену данным концепциям в 1950-1960-е гг. вместе с разработками по теории модернизации вновь пришел своеобразный "исторический оптимизм" относительно быстрого осовременивания обществ третьего мира, а также получившие новую аргументацию общие представления о линейности и гелеологичности (направленности к определенной предзаданной цели) исторического развития. Нетрудно заметить: идеалом общественного устройства для так называемых переходных обществ мыслилась западная экономика рыночного типа и отлаженная система политического представительства, т.е. западная модель.
Примечательно, что за несколько десятилетий попыток исследования проблематики политического развития с использованием положений теории модернизации различные авторы так и не пришли к какой-либо одной точке зрения. Это закономерно, поскольку ученые анализировали наиболее интересные и понятные им фрагменты сложной и противоречивой реальности. Так, для одних, наследующих идеи Макса Вебера, модернизация представлялась прежде всего в виде рационализации политической сферы общества в целом. Для других она означала главным образом углубление дифференциации социальных и политических структур (мысль Толкотта Парсонса). Однако в любом случае в основе разных трактовок политического развития как модернизации лежала некая сходная модель: история, общественно-политический процесс понимались как предопределенное объективными социально-экономическими факторами движение от так называемого традиционного общества к обществу переходному, а затем к современному (модерному).
Собственно говоря, переход от общества традиционного к современному по времени растянулся в северо-западной части Европы с начала XIV по конец XVIII в. Такой точки зрения в частности придерживался Норберт Элиас (1897-1990). В тот период набирала силы западная индустриально-капиталистическая цивилизация, были заложены основы современных институтови стилей поведения, а человек как базовая единица социального действия поступательно осознавал себя не подданным, а свободным гражданином, что превращало его, по образному выражению этого автора, в добротный "строительный материал" для синхронно формировавшегося гражданского общества. В сущности, взгляд Элиаса на проблему межстадиального перехода вполне историчен. Пять веков, о которых он размышлял, вместили в себя окончание "осени средневековья" (термин нидерландского историка и философа Йохана Хейзинги), Возрождение, Реформацию и Просвещение. Тогда же в наиболее развитых странах Европы был завершен первый этап промышленной революции, и дальнейшее утверждение индустриально-капиталистического порядка стало исторически необратимым.
Характеристиками традиционного общества с подачи Спенсера, Дюркгейма и Фердинанда Тённиса принято считать его основанность на механизмах простого воспроизводства, слабую заинтересованность в обмене результатами экономической активности с другими хозяйственными единицами по типу горизонтальных связей, преимущественную ориентированность на замкнутую жизнедеятельность и на самообеспечение. Особенностям экономического базиса вполне соответствовали досовременное общественное строение (значительный количественный перевес сельского населения над горожанами, и соответственно, труда доиндустриального над индустриальным; слабовыраженная дифференциация и статичность социальной структуры) и политическая организация (явное преобладание автократических приемов властвования над согласованием пока еще смутно ощущаемых частных и групповых интересов; политика в целом еще не выделенная в самостоятельную и специализированную сферу жизнедеятельности человека и т.п.).
Традиционные общества живут собственной замкнутой жизнью, однако все же не остаются неизменными. Определились две ведущие модели их трансформации, названные спонтанно-органической (она действует при наличии довольно сильного потенциала саморазвития) и принудительно-инверсивной (лат. inversio - переворачивание; это наименование отражает факт давления на общество его правителей либо воздействие извне). Первая характерна для развитых обществ Запада, вторая - для современных развивающихся стран. Между вышеназванными полярно противоположными идеальными типами модернизации располагается довольно большая группа стран "поздней индустриализации" (Германия, Италия, Япония, Россия и др.), чье политическое развитие совмещает основные признаки обеих моделей.
Преобразование традиционного общества бывает вызвано различными факторами и причинами - от военных поражений и захватов (в т.ч. для колонизации), иных контактов (торгово-экономических, информационных и др.) с более развитыми государствами до миграционных потоков, привносящих элементы "вестернизации", появления "модернизаторских" элитарных групп, которые состоят из людей, как правило, получивших образование в индустриальных, странах. В любом случае из-за неизбежного внутреннего расслоения традиционное общество поднимается на уровень переходного. Модернизация политической сферы переходного общества прежде всего связана с процессом социализации, направленным на формирование нарастающей массовой поддержки для складывающегося нации-государства, а также на создание институтов, содействующих расширению участия граждан. Речь идет не только о нынешних странах третьего мира. Показательно, что в течение длительного времени (XIV-XVIII вв.) в переходном состоянии пребывали и многие западные общества, которые обрели статус современного относительно недавно, после завершения первой промышленной революции, т.е. к началу - середине XIX в.
По общему мнению, традиционное и современное общества принципиально отличаются по своим базовым социальным парадигмам. "Типовые переменные" для сравнительного анализа традиционного и современного обществ в начале 1950-х гг. предложил Парсонс.
Интерпретация: Авторитетный польский ученый Петр Штомпка в книге "Социология социальных изменений" (1993) свел "типовые переменные" Парсонса в наглядную таблицу, позволяющую выделить качественные свойства традиционного и современного обществ.
| Традиционное общество | Современное общество | |
| Уровень отчетливости социальной структуры | Диффузность, т.е. неотчетливый, незакрепленный, само собою разумеющийся характер ролей, групп, социальных отношений | Спецификация, т.е. сформировавшаяся специализация ролей и отношений, четкое разделение труда, обеспечивающие взаимодействие в группах |
| Основание статуса | Партикуляризм (т.е. выбор и отношение к партнерам по социальным контактам, равно как и доступ к ролям и группам), основанный на уникальных личных чертах потенциальных кандидатов, которые не относятся непосредственно к выполняемой работе или к характеру групп и взаимоотношений | Универсализм (выбор и отношение к партнерам по социальным взаимосвязям, а также доступ к ролям и группам), базирующийся на общих, категориальных чертах, непосредственно обусловленный задачами и характером групп или отношений |
| Критерий оценки | Коллективизм, т.е. оценка и восприятие людей связаны с их членством в группах, коллективах, сообществах, племенах. Наиболее важно то, к каким группам принадлежат люди, а не то, кто они есть сами по себе | Индивидуализм, т.е. оценка и восприятие людей, сосредоточивающиеся на их индивидуальных действиях. Наиболее важно то, что именно они делают |
| Роль эмоций | Эмоциональность - вторжение эмоций в социальную жизнь | Нейтральность как подавление эмоциональных проявлений, деловая, рациональная атмосфера социальной жизни |
Модернизация и, как следствие, образование основ современного общества опираются на нижеуказанные объективные предпосылки.
Важно подчеркнуть, что одной из наиболее важных составляющих теории модернизации явилось признание зависимости политического развития от социально-экономического роста.
Помимо дихотомии (гр. dichotomia: dicha - на две части; tome - сечение) традиционное - современное разработаны и более подробные классификации обществ. Отдельные последовательные стадии политического развития Брюсом Рассеттом (род. 1935) представлены так: 1) традиционные примитивные общества; 2) традиционные цивилизации; 3) переходные общества; 4) общества индустриальных революций; 5) общества высокого уровня массового потребления.
Интерпретация: Еще более детализированной в плане выделения и анализа основных циклов социально-исторического процесса выглядит концепция Игоря Михайловича Дьяконова (1915-1999), представленная в книге "Пути истории. От древнейшего человека до наших дней" (1994). По его мнению, данный процесс протекает не через 5, как у Маркса, а через 8 фаз: первобытную, первобытнообщинную, раннюю древность, имперскую древность, средневековье, абсолютистскую послесредневековую, капиталистическую и посткапиталистическую.
Вместе с тем, в т.ч. и со стороны самих инициаторов разработки теории модернизации, появилась критика отдельных ее наиболее уязвимых положений: во-первых, "культуроцентризма" (вестернизаторская установка), задающего западные социально-политические и иные ориентиры в качестве критерия оценки направленности и ритма политических изменений в незападных обществах; во-вторых, представления о линейности развития. Правомерность этих важных составляющих теории модернизации была поставлена под сомнение опытом модернизации некоторых обществ, выявившим невозможность объяснить в рамках данной теории самобытный характер политических изменений во многих незападных регионах мира, а также реальность нелинейного пути развития, в т.ч. цикличность, возвраты, регресс.
Сама жизнь предъявила спрос на новую, междисциплинарную, теорию, которая интерпретировала бы многовариантность процесса политических изменений. Объективно возникла научная необходимость в разработке обобщенной парадигмы развития. Не так давно появились исследования, основанные на эмпирических показателях, где оно рассматривается как увеличение адаптивных возможностей политической системы, ее умение сохранять пластичность в условиях быстро меняющейся реальности. Такой подход предполагает описание самих процессов, а не их результатов, что расширяет возможности познания феномена политического развития.
К основным идеальным типам политического изменения в политологии принято относить: политическую реформу, революцию, государственный переворот, реже - реставрацию и частичный либо полный пересмотр (ревизию) конституции.
Под особом углом зрения рассматриваются перемены в мировой политике. В данном случае мирному урегулированию, означающему разрешение на наднациональном или межгосударственном уровне конкретных спорных (вплоть до конфликта) вопросов, противопоставляют понятие мирных изменений, которое указывает на значительные преобразования в существующем международном порядке. Среди них - изменения в суверенитете над территорией или ее частью (например, деколонизация, наделение автономией, как в случае договоренностей между Израилем и Палестиной, и т.д.); долговременные изменения в силовом балансе (проблема однополярности или многополярности); существенный пересмотр принятых норм и правил, регулирующих поведение государств, их объединений, а также неправительственных организаций в наднациональной сфере (к примеру, структурное и функциональное расширение Североатлантического блока, осуществление проекта создания международных сил безопасности, антитерроризма под началом ООН). В начале XXI столетия одним из важнейших направлений мирных изменений стало политическое и международно-правовое обеспечение тенденций глобализации.
Мирное политическое изменение в рамках нации-государства - это политическая реформа. Данный термин отражает прежде всего эволюционный и ненасильственный характер развития политического процесса. Способность конкретной политической системы приспосабливаться ко все более многообразным интересам и требованиям национального сообщества, новым структурным факторам (экономическим, социальным, в т.ч. этническим, и пр.), учитывать, видоизменяясь, влияния внешней среды обеспечивает ее устойчивость. Самые наглядные примеры реформы - конституционные изменения в исполнительной власти (в правительстве и т.д.), перестройка соотношения сил и влияний в партийной системе или в парламенте. Стабильность какой-либо политии на протяжении значительного времени - отнюдь не признак отсутствия изменений, а свидетельство гибкого и умелого системного реформирования непринудительными методами, предвосхищения проблемных ситуаций, настройки политико-нормативных механизмов на мирные изменения.
Центральным феноменом даже среди основных типов политического изменения является революция - коллективный, насильственный и осознанный захват власти какой-либо общественной группой. Кроме того, слово "революция" может использоваться и в переносном смысле для обозначения мощных тенденций, способствующих коренному преобразованию, перевороту в какой-либо области жизнедеятельности общества (научно-техническая, информационная революции, революция в искусстве).
Общего определения понятия революции нет. Словари объясняют его довольно лаконично и нейтрально. Вот пример из французского толкового словаря:
Революция - совокупность исторических событий в рамках национального сообщества, когда группе, поднявшей вооруженное восстание, удается взять власть и когда в обществе происходят глубокие преобразования (политические, экономические и социальные).
Словарь "Робер"
Исследователи существенно и по-разному расширяют подобные толкования, обращая внимание и на другие характерные аспекты революционного процесса. Марксисты, как и основоположник этого учения, исходят из последовательности общественно-экономических формаций и делают выводы в плане теории развития: революция - качественный скачок на более высокую его ступень. Штомпка (см. "Социология социальных изменений") при систематизации объяснений революции разделил их на три группы. В первую входят определения, согласно которым революции - это фундаментальные и широко распространенные преобразования общества, т.е. акцентируется их глубина и масштаб, и в данном смысле они противопоставляются реформам ("неожиданные, радикальные изменения в политической, экономической и социальной структурах общества"; А. Баллок, О. Сталлибрас). Во вторую группу включены дефиниции, в которых упор делается на насилие, борьбу и скорость изменений, т.е. их "техника", а значит, революция противополагается эволюции ("фундаментальные социально-политические изменения, осуществленные быстро и насильственным путем"; Тед Роберт Гурр (род. 1936). Третья группа сочетает подходы первых двух, что, по мнению Штомпки, наиболее полезно ("быстрые, базовые преобразования социальной и классовой структур обществ путем переворотов снизу"; Тэда Скокпол). Политологи, очевидно, сходятся в трех отношениях, указывая на следующие признаки революций: 1) это коренные, всеобъемлющие изменения основ социального порядка; 2) в них действуют большие массы мобилизованных людей; 3) революционный процесс обязательно сопровождается насилием.
Классическими образцами принято считать Французскую революцию 1789-1793 гг., Октябрьскую революцию 1917 г. в России и Китайскую революцию, длившуюся с 1911 по 1949 г. ("великие революции"). Славную революцию в Англии 1688 г. сами британцы по традиции называют Английским великим восстанием; показательно, что это восстание не привело к радикальным переменам в социально-экономической структуре общества. Кроме вышеотмеченных, в разных странах мира на протяжении последних нескольких веков произошло немало исторических событий, с той или иной степенью научной точности определяемых как революции.
Однако даже так называемые образцовые революции разнятся между собой. Французская революция ввела в политическое сознание невиданный до ее свершения образ революционера как актора, осмысленно и планомерно готовящего насильственное ниспровержение существующего режима ради создания на его месте иного строя, основанного на идеях общественного равенства и обеспечения прав человека. Опыт российской и китайской революций впервые в человеческой истории доказал возможность насаждения принципиально новых и долговременных политических систем, защищавших и развивавших идеалы революций. Если принять за критерий определения революции слом старых социально-экономических структур и переход к формированию ранее не известных, то понятно, что основные движущие силы этих политических преобразований ("группа, захватившая власть") могут меняться в ходе самого процесса (коммунистические партии в России и в Китае главенствовали в построении постреволюционного социально-экономического базиса, но ведущая роль в разрушении прежних структур принадлежала другим акторам).
Исследователи революций, в частности такой видный ученый, как Эйзенштадт, особо выделяют три черты данного политического изменения: насилие, новизна и всеобщность преобразований. Но не только это, важны еще и духовная составляющая образа революции, осознанность действий акторов.
Революция характеризуется как самый интенсивный, насильственный и осознанный процесс из всех социальных движений. В ней видят предельное выражение свободной воли и глубоких чувств, проявление незаурядных организационных способностей и высокоразвитой идеологии социального протеста. Особое значение придается утопическому или освободительному идеалу, основанному на символике равенства, прогресса, свободы и на убеждении, что революции созидают новый и лучший социальный порядок.
Ш. Эйзенштадт, "Революция и преобразование обществ"
Интерпретация: К вышеприведенным объяснениям понятия революции следует добавить еще несколько, которые подчеркнул французский политолог Жан-Луи Кермонн ("Западные политические режимы", 1986). 1) Революция всегда направлена против существующего режима, для того чтобы заменить его во имя противоположной легитимности; она может вылиться в неконтролируемый процесс поэтапного насаждения нестабильных режимов, пока одному из них не удастся установить новое политическое равновесие в обществе (Французская революция начиная с 1789 г.). 2) Революция приводит в движение толпу, которая отождествляет себя со всем народом. 3) Если революционная инициатива принадлежала меньшинству (как в России в 1917 г.), то оно заявляет, что действует от лица большинства граждан или угнетенного, но мажоритарного класса.
В политологии используется довольно простая классификация революций. 1) Политические революции на уровне государства; они ограничиваются внезапной трансформацией институтов, изменяя их легитимизацию (Французские революции 1830 и 1848 гг.). 2) Революции, связанные с преобразованием общества (во Франции в 1789 г., в России в 1917 г., а также в Германии в 1918-1919 гг.); они нередко бывают ускорены военным поражением государства либо прерваны в ходе своего развития. 3) Революции, создающие новое государство (Американская революция 1787 г.); они зачастую являются продуктом распада многонациональной империи или деколонизации (Австро-Венгрия в 1918 г.).
Теперь о результатах революций. Эйзенштадт считает их многосторонними; среди них, судя по его рассуждениям, есть и реальные, и надуманные, приписываемые революции самими ее инициаторами.
Во-первых, это насильственное изменение существующего политического режима, основ его легитимности и его символики. Во-вторых, замена неспособной политической элиты или правящего класса другими. В-третьих, далеко идущие изменения во всех важнейших институциональных сферах, в первую очередь в экономике и классовых отношениях, - изменения, которые направлены на модернизацию большинства аспектов социальной жизни, на экономическое развитие и индустриализацию, централизацию и расширение круга участвующих в политическом процессе. В-четвертых, радикальный разрыв с прошлым... Считают, в-пятых, что революции осуществляют не только институциональные и организационные преобразования, но и вносят изменения в нравственность и воспитание, что они создают или порождают нового человека.
Ш. Эйзенштадт, "Революция и преобразование обществ"
Государственный переворот - внезапный неконституционный захват власти, незаконная смена правящей элиты в целом (президентства, правительства, персонала управленческих структур), которые не связаны с какими-либо коренными изменениями политического режима, социальных и экономических отношений. Общее для революции и государственного переворота - коллективный и насильственный характер политического действия, а также стремление с помощью пропаганды идеологизировать событие. Различает эти понятия то обстоятельство, что источником государственного переворота обычно бывает заговор, причем организованный внутри самих государственных институтов. У государственного переворота нет иных целей, кроме разрушения легитимности существующей власти, утверждения во главе государства другой личности или меньшинства, которое будет удерживать обретенные полномочия силой. Неконституционность переворота заставляет его квалифицировать как политическое изменение, отрицающее правовое государство.
Вместе с тем в мировой политической истории отмечены случаи, когда результатом типичного государственного переворота явился процесс создания нового режима. В этом отношении оценка последствий переворота зависит от характера установленного политического режима - авторитарный, тоталитарный либо ориентированный на демократию. Марш Муссолини на Рим в 1922 г. способствовал утверждению тоталитарной диктатуры; переворот 1974 г. в Португалии, напротив, пошатнул дискредитированный авторитаризм, унаследованный страной от диктатора Салазара, и открыл путь "революции гвоздик" - циклу политических изменений, которые в итоге привели к демократии.
Реставрацией (позднелат. restauratio - восстановление) называют процесс политических изменений, направленных на возрождение способа правления (режима), ранее ниспровергнутого революцией или государственным переворотом. В исторической ретроспективе реставрации чаще всего были реакционными (например, вторичное правление династии Бурбонов во Франции в 1815-1830 гг.); гораздо реже они содействовали установлению более демократического режима ("республиканская реставрация" под началом генерала Ш. де Голля в этой же стране в 1945-1947 гг., когда были проведены полезные структурные реформы в политической и социальной сферах).
Пересмотр конституции (полный или в значительной ее части) - еще одна разновидность политических изменений, нередко оцениваемая как реформа. Но между этими понятиями есть отличия. Процедура единовременной ревизии основного закона государства используется в качестве политико-юридического инструмента, помогающего начать процесс мирной смены отжившего свое режима. Именно этим способом воспользовался такой мудрый политик, как де Голль, когда в 1958 г. представил на утверждение референдумом совершенно новый конституционный текст, и во Франции была институционализирована V Республика - политический режим, существующий, с небольшими модификациями, до сих пор.
Общие понятия политической науки по значению слова отражают наиболее существенные свойства, отношения, явления и процессы мира политики. Задача объяснения категории Современности, связанной с так называемым социально-историческим временем, задает немалые семантические (смысловые) и терминологические трудности. Дело в том, что само русское слово современность допускает двоякое понимание. С одной стороны, оно выражает идею одновременности, совпадения по времени того, о чем идет речь. В таком аспекте правление Ивана Грозного (1547-1584) в части своей оказалось современно властвованию императора Карла V (1519-1556), эти государи были современниками, а 1550-е гг. стали их общей современностью. С другой стороны, то же самое слово содержит идею совпадения с ныне текущим временем - то есть с сим днем, когда говорят или дают оценку, а значит, с началом XXI в. При расширительном толковании это последнее значение может быть распространено на переживаемую сейчас историческую эпоху, даже если она началась несколько поколений тому назад. Тогда современниками, пожалуй, можно считать далекого пращура Джона Черчилла, герцога Мальборо (1650-1722) и его правнука Уинстона Черчилля (1874-1965). Новоевропейские языки, казалось бы, разграничивают два основных значения русской "современности", связывая первое из них со словами вроде английского contemporary, французского contemporain и т.д., а второе - с modern, moderne. Однако и в этом случае сохраняется известное противоречие между исконным смыслом средневекового латинского modernus (от наречия modo - только что, сейчас, ныне; недавно; немедленно после - соответственно о настоящем, прошедшем и будущем) и расширительными значениями словоупотреблений сегодняшнего времени. Французскому писателю Шарлю Перро (1628-1703) было легко сравнивать достоинства древних (ancien) и нынешних (moderne) сочинителей, ибо его литературное поколение как раз и было тем нынешним, которое обратилось к иным языку и творческим принципам, чем предшественники - античные авторы и их подражатели-классицисты. Для Бенжамена Констана разграничение между свободой у древних и у современников стало проблематичнее: век, современный ему, и древние времена, хотя и обрели множество неодинаковых ликов, но растянулись и как бы синхронизировались по ряду факторов. Он показал, что аналитически (идеальнотипически) они очень существенно отличаются друг от друга, однако в практике Французской революции шло прямое противоборство принципов свободы древней и новой.
Задача определения совпадения времен в социально-историческом ракурсе становится гораздо сложнее на рубеже второго и третьего тысячелетий. Можно ли признать современниками 16-го президента США Авраама Линкольна (1861-1865) и Джорджа Буша-младшего, американского президента с 2001 г.; есть ли общее для них ныне, т.е. в настоящее время? Это ныне предстает особенно проблематичным в случае политико-антропологического сравнения цивилизаций, развивающихся на индустриальном и постиндустриальном экономическом базисе (например, Европы и Северной Америки), и сообществ, проживающих в Африке или на островах Тихого океана. Известно, что эволюция различных цивилизационно-культурных зон осуществляется в их собственных ритмах и динамике, которые отнюдь не синхронизованы. Кроме того, в условиях переноса стандартов и норм современности одной цивилизационной зоны в иное культурное пространство (с отличающимися правилами поведения, образом жизни) зачастую никак нельзя признать современниками не только дедов и внуков, но даже отцов и детей, живущих в одном доме.
Проблема как будто упрощается при использовании в отечественной политической науке термина Модерн. В определенных отношениях он полезен, однако возникают некоторые трудности в соотнесении русского словопонятия современность и иностранного модерн. Сверх того, многозначность (полисемантичность) понятия Модерна, эстетические ассоциации, привязывающие к искусству и архитектуре, культуре в целом, осложняют его использование в политологическом контексте. Само содержание слов Модерн и модерность функционально ограничено тем, что они воспринимаются в виде стилистических явлений, тогда как политологам необходим четкий, наполненный смыслом эквивалент понятию исторической эпохи Современности, т.е. периоду времени в политическом развитии, отличающемуся характерными особенностями.
Наконец, следует учесть и технологическую коннотацию (т.е. дополнительное, сопутствующее значение) понятия модернизации и производных от него (модернизировать, модернизированный), связанную с представлениями о неких производственных новшествах и о сугубо техническом процессе улучшения.
Неясность и многозначность самих словопонятий Модерн (как эпоха) и модернизация (как один из наиболее распространенных в мире вариантов процесса развития) затрудняют выработку критериев их определения и применения в политологических исследованиях. Стилевые критерии явно не подходят. Для человека из общества, едва приступившего к модернизации, просто подражать поведению, да еще и политическому, уже давно "модернизированных" голландцев, англичан, американцев, с недавних пор японцев бессмысленно, порой даже контр продуктивно. Вместе с тем модернизирующиеся социумы заимствуют многие элементы массовой культуры, например, у индустриальных обществ. В гуманитарных науках явления такого рода именуют демонстрационным эффектом, указывающим на то, что в подвергающихся модернизации обществах субъективные качества, потребности и желания людей осовремениваются быстрее, нежели объективные, прежде всего экономические и социально-политические, основы их жизнедеятельности.
Осмысление сущности Модерна может быть, вероятно, облегчено за счет использования самой "неокончательной", доопределяющейся логики, поразительного разнообразия и изменчивости этой эпохи. Дело состоит в том, чтобы уловить смысл переходов от одного момента модернизации к ее последующей стадии. Иными словами, адекватная модель современной политической организации, а тем более модернизации, должна, по сути, быть динамичной, способной к конструктивному усвоению новшеств. Это верно оценил один из пионеров изучения модернизации американский ученый Сирил Блэк (1915-1989), который так и назвал свой труд - "Динамика модернизации: очерки сравнительной истории" (1966). Предложенная Блэком схема отличается, однако, смешением экономических, политических, социетальных и культурных факторов модернизации, а также несколько прямолинейной технологичностью.
Для понимания причинно-следственных связей модернизации необходимо определить характер эпохи Современности/Модерна.
Политологи уже вполне обоснованно выделили общие черты, или организующие принципы, Современности, которые обобщил Штомпка.
За четыре последних десятилетия появилось множество концепций политической модернизации и моделей изменений, ведущих к становлению современных демократических политий. Интерес к их разработке как бы накатывал волнами: то обострялся, то падал. Определенные версии теории модернизации оказались непригодными для объяснения реальности. Именно это обстоятельство и востребовало новые подходы и к политическому развитию в самом широком смысле, и к политической модернизации как той реальности, которая отхватила почти весь мир, во всяком случае на протяжении прошлого столетия и в начале нынешнего. Наряду с исследованиями последнего времени существуют и более ранние труды, которые останутся фундаментальным источником познания феноменов развития и политической модернизации. Даже среди них особо выделяются теоретические разработки Уолта Ростоу, схемы которого применяются при рассмотрении без малого всех проблем Современности, связанных с развитием.
От традиционного к современному состоянию образцово модернизированный сегодня Запад двигался долго и неспешно, примерно с начала XIV в., после "сумерек Средневековья", по конец XVIII в., когда процесс роста индустриального способа производства стал необратимым. Эти пять веков вместили в себя многие политически значимые процессы. В частности, развитие общества выразилось в расслоении дотоле слитных (синкретических) общественных отношений, внутри которых постепенно оформились в качестве автономных пространств жизнедеятельности человека экономика, политика, право, культура и религия. Диверсификация не разрушила общество. Напротив, сложилась целостность более высокого порядка, что показало: система, которой имманентна (лат. immanens - свойственный; внутренне присущий) способность к непрерывному самообновлению, является высокочувствительной к инновациям культурного, экономического, технико-технологического и политического порядка. Таким образом, к началу XIX в. в большей части Европы сформировались основы индустриального общества, и его базовым действующим субъектом стал человек современный, в поведенческую программу которого вошли суверенные действия, направляемые самостоятельной оценкой ситуации и рациональным учетом собственных интересов.
Первый момент только зачинавшейся модернизации состоял в секуляризации. Прежнее положение, когда сакральная вертикаль европейского мироустройства была единая для всех граждан Respublica Christiana (лат. буквально - Христианская Республика), что утверждалось католической (вселенской) церковью, сменяется новым, когда отдельные властители вроде английского Генриха VIII (1491-1547), различные секты и стоявшие за ними сообщества и даже индивиды (в наиболее радикальных случаях Реформации XVI в.) начали сами брать на себя право интерпретировать смысл Священного Писания и основания политического порядка.
Более продвинутой фазой секуляризации (и следующим моментом модернизации) стала рационализация: замещение всемогущего Всевышнего столь же универсальным и всесильным Разумом - источником и венцом всяческого бытия. Секуляризация, обратившаяся рационализацией, дала, таким образом, импульс демистификации (расколдованию) мироустройства, а с ним и политического порядка.
Интерпретация Яркий образ, который стал ключом для понимания "замены" Бога Разумом, был предложен Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем в предисловии к "Философии права", изобразившим "разум как розу на кресте современности". Превращение креста католической церкви и европейской Respublica Christiana в крест Современности влечет замену фигуры Сына Божия абстрактным понятием Разума. При этом роза в качестве символа блаженства, полноты и совершенства служит выражением абсолютности, завершенности и сокровенности как Бога, так и Разума. Для Гегеля преодоление разрыва "между разумом как сознающим себя духом и разумом как наличной действительностью" составляло смысл политического прогресса, который именно Современность в состоянии явить миру.
Разрешение конфликтов между структурами абсолютного государства и "своевольного" гражданского общества начало осуществляться в рамках нового процесса - конституционализации. После того как нормативный порядок западнохристианской цивилизации распался на части, которые были присвоены (приватизированы) каждой чувствующей себя самостоятельной личностью, умножены и переработаны структурами возникавших государств и гражданских обществ, общее европейское нормативное наследие воспроизводится заново в виде правового порядка каждой из национальных территориальных политий, а также европейской международной системы. Новый порядок основывается уже не на авторитете Всевышнего и сотворенной им сакральной вертикали власти, а на разумно-прозаических основаниях, которые слагаются из переосмысленных фрагментов цивилизационного наследия.
Эта сторона дела была гораздо яснее людям, вовлеченным в формирование конституций, чем их далеким потомкам, склонным замечать лишь результат, точнее, его форму - писаный текст. Лидер английских консерваторов, заметный политический мыслитель Генри Сент-Джон, лорд Болингброк в своем знаменитом "Рассуждении о партиях" очень точно определил конституцию как "соединение законов, институтов и обычаев, проистекающих из определенных принципов разума и направленных на некие установленные цели общего блага, образующее цельную систему, в соответствии с которой данное сообщество согласилось быть управляемо". Рациональная в своей основе и ориентированная на общее благо система норм только тогда становится конституцией, когда она способна обеспечивать главное: согласие сообщества на то, чтобы им управлял некий суверен (носитель верховной власти). Таким образом, конституция оказывается пактом особого рода, который предполагает неизменное согласие между монополизировавшим насилие суверенным территориальным государством и освобожденным от насилия гражданским обществом, а такое согласие опирается на естественное право (права человека) и на общественный договор (контрактные отношения).
Болезненный конфликт между двумя противоположными по своей сущности образованиями - абсолютистским государством и гражданским обществом - несколько раз выливался в так называемые ранние буржуазные революции. Фактически это были революции ранней политической модернизации. Конфликт подобного рода преодолевался посредством контитуций и конституционализма. Благодаря им и дисциплинирующие устремления государства, и своевольные порывы гражданского общества оказывались в равной мере ограничены и увязаны друг с другом. Конституционная, или ограниченная, монархия в европейских условиях явилась первой завершенной формой современного политического устройства.
Результату ранней модернизации - конституции как рационализованной структурной основы политического порядка - в известной мере отвечает исходный момент средней фазы модернизации - нациеобразование как самовыражение единства новых политических сообществ.
С тех пор в политической сфере власть в целом и структуры управления начали обретать и развивать свои функции. Это предполагало учреждение разного рода государственных институтов и служб - внутриполитических и внешнеполитических, все более отчетливо дифференцировавшихся и вписывавшихся в предзаданные еще ранним Модерном рамки суверенного территориального государства.
В сфере гражданского общества появились процессы, которые можно обобщить в понятии плюрализации - его структурирование, выделение различных по типу и по характеру интересов и их организация. Под организацией интересов при этом понимается их последовательная идентификация, агрегация, артикуляция и реализация, получавшие соответствующее институциональное оформление.
Тогдашняя жесткость государственной функциональной инфраструктуры, равно как и отчужденность от граждан, а то и засекреченность внешнеполитического ведомства, входили в противоречие с динамичностью организации интересов как в национальных, так и в международных масштабах. Необходимо было снять возникавшие напряжения, конструктивно их преодолеть. Выход был найден в репрезентации - постоянном обеспечении ответственности общеполитических решений и курсов, их соотнесенности с частными интересами и целями специализированных институтов государственной власти.
Во внутриполитическом аспекте осуществление данной эволюционной задачи было связано с образованием национальных систем представительного правления, что предполагало, помимо запуска механизмов выборов и представительства (делегирования власти), также создание соревнующихся за контроль над государственной властью партий и других влияющих на власть институтов-посредников (от массовых движений до лоббистских организаций). Все это позволяло рационализировать процессы гражданского участия в принятии и осуществлении решений, обеспечить ответственную разработку внутренней и внешней политики.
Во внешнем, международном, аспекте с введением в действие принципа репрезентации нормы международного права (итог раннего Модерна) были уточнены и дополнены правилами дипломатического представления, а тем самым и согласования политических курсов. С тех пор международная политика утратила свою стихийность, которую она демонстрировала во времена, например, подготовки Вестфальского мира (1648) или Утрехтского мира (1713), становясь все более регулируемой дипломатическими методами, что проявилось в движении от Венской системы (заложена в 1814-1815) к созданию Лиги Наций (1919).
Некоторые политологи используют понятия политического развития и модернизации в эпоху Современности почти как синонимы, руководствуясь их общей неопределенностью либо смысловым многообразием. Среди них - Данкварт Растоу (1925-1996). В модели политической модернизации Растоу прежде всего выделены три ее ключевые цели: 1) национальное единство; 2) стабильная власть; 3) равенство. Наиболее приемлемыми вариантами модернизационных преобразований он считал пути 2 gt; 1 gt; 3 или 1 gt; 2 gt; 3. Как раз эти две схемы и удалось осуществить большинству государств. Согласно Растоу, равенства следует добиваться не ранее достижения национального единства и устойчивости власти, ибо при отсутствии одного из этих компонентов (в случае декларации равенства) велика вероятность распада политического режима и последующей анархии. Без усовершенствованной системы властвования невозможно полноценное разделение труда, а значит, равенство будет установлено в самом примитивном виде, что непременно вызовет протест в обществе. Если политическая идентификация и базис властной системы могут складываться еще в условиях традиционного социума, то политическое участие и равенство - неотъемлемые характеристики модернизированного общества, причем переход к массовому участию длится несколько поколений. Ускоренная, особенно форсированная властью, модернизация способна вызвать завышенные ожидания людей и привести в итоге к революции или реставрации.
Модернизация представляет собой соединение западных (вестернизация) и традиционных влияний... Одновременно с известными преимуществами она приносит с собой опасности и лишения... Последствия модернизации не определены в моральном плане.
Д. Растоу, "О мире наций"
Высокий научный авторитет завоевала теория политической модернизации Хантингтона, которая определена им как процесс, включающий: 1) рационализацию власти; 2) дифференциацию социальных, государственных и гражданских структур; 3) повышение уровня политического участия. По критерию очередности достижения этих целей ученый выделил три модели модернизации. В континентально-европейском модернизационном процессе преобладали рационализация власти и дифференциация структур. Зарождение современного государства сопровождалось ослаблением аристократии, становлением новых социальных групп, ростом и усилением рационализированной бюрократии, появлением армии нового типа. Преданность церкви и династической монархии уступила место лояльности к государству. Британская институциональная модернизация была во многом схожа с континентальной и характеризовалась переподчинением гражданина государству вместо церкви, централизацией власти, увеличением численности и расширением влияния бюрократии, созданием постоянной армии. Однако, в отличие от процесса на континенте, централизацию власти олицетворял и осуществлял парламент, а не институт монархии. США воспроизвели у себя британские политические институты образца XVI в. и сохранили к ним уважение, а модернизация свелась к росту политического участия. Строение американской политической системы Хантингтон назвал "уникальным античным анахронизмом" в эпоху Современности, которой свойственны рациональная власть, централизованная бюрократия и тоталитарные диктатуры.
Согласно Хантингтону политическая модернизация есть дестабилизирующее явление, потому главная проблема такого процесса - не свобода, а создание легитимного общественного порядка, устойчивость которого становится основной ценностью. В данной связи его теорию нередко называют консервативной.
В свою очередь, политическое участие для Хантингтона - это энергичная деятельность граждан, влияющая на принятие решений властями, т.е. выборы, лоббизм, членство в организациях, а также насилие.
Хантингтон выделяет два вида модернизации. Технократическая модель - это временное ограничение участия граждан, увеличение капиталовложений, экономический рост, который усугубляет неравенство (прежде всего в доходах). В популистской модели, напротив, главенствует равенство, ради которого увеличиваются возможности политического участия, принимаются меры по обеспечению равного положения людей в материальном плане и, при необходимости, по удержанию темпов экономического роста на относительно низком уровне. Если технократическая схема модернизации, как правило, ведет к использованию принуждения (даже репрессий) для предотвращения широкого участия людей в политике, то популистская способна стать причиной гражданских столкновений из-за резкого расширения подобного участия. Такими доводами ученый показывает несовместимость основных целей модернизации: не равенство влияет на степень политического участия, а именно последнее воздействует на равенство. В этом состоит отличие теории Хантингтона от либеральной модели развития Д. Лернера и С.М. Липсета, которая предполагает, что увеличение равенства позволяет достичь более высокого уровня политического участия.
Спонтанными (лат. spontaneus - произвольный, добровольный) принято считать модернизации, которые зарождались и протекали естественным путем, в процессе постепенного самопроизвольного (т.е. опиравшегося на объективно формировавшиеся силы спроса и предложения) преобразования социально-экономической структуры общества и, как следствие, его политических институтов. Среди спонтанных обычно называют модернизацию Великобритании. (Правда, мощными импульсами для этого процесса послужили отношения метрополия - колонии). Также к странам "органической" модернизации причисляют бывшие британские переселенческие колонии, прежде всего США, где индустриальный способ производства и современные политические институты эволюционировали на свободной от докапиталистических социально-институциональных связей основе.
К направляемым обычно относят модернизации в обществах "позднего старта" (Германия, Италия, Россия, Япония и др.), где фактически не оформились независимые от политической власти агенты модернизации. В этих странах государство, во многом под влиянием внешних факторов, принимало на себя основную ответственность за приспособление хозяйственной и политической систем к инновационным тенденциям в обществах - пионерах модернизации. В обществах "второй волны" модернизации четко просматривается следующая закономерность: чем ниже "точка старта" (т.е. исходный для модернизации уровень в первую очередь экономики), тем насущнее была необходимость государственного вмешательства в общественные процессы. Общества "позднего старта" продемонстрировали в целом успешное осуществление модернизационного проекта, что решительно отличает их от современных переходных обществ, т.е. развивающихся стран, перспективы которых на поприще социально-политической трансформации по сей день, за редким исключением, не приняли конкретных очертаний.
Среди национальных вариантов политической модернизации особо выделяется случай Великобритании, которая по праву считается первопроходцем данного пути. В этой стране впервые в истории человечества формировались гражданские отношения и институты гражданского общества. Мощным стимулом к развитию современных политических институтов стала опять-таки первая промышленная революция (с 1770-1780-х гг. по 1830-е гг.), закрепившая необратимый характер развития индустриально-капиталистического общества, которое в политической науке принято называть современным. Эта промышленная революция сделала неизбежным появление институтов самоорганизации массовых слоев населения - политических партий, профсоюзов и др. Британское общество к началу 1880-х гг. выходит на модерный уровень социетального равновесия, который был закреплен с помощью уже сложившегося механизма разрешения циклических кризисов, отлаженной системы политического представительства, устойчивого положения экономики страны в мировом хозяйстве. Значительную роль в упрочении экономических и политических основ британского общества сыграла четко и ритмично действовавшая система отношений метрополия - колонии, позволявшая эффективно использовать природные и человеческие ресурсы обширных территорий, зависимых от Короны.
Во Франции политическая модернизация началась заметно позже, чем в Великобритании, и несколько раз прерывалась. Видный европейский политик экс-президент страны Валери Жискар д'Эстен (род. 1926) в книге "Власть и жизнь" отметил: "В ряду великих держав Франция стоит среди тех, кто хуже всех управляла своим общественным развитием: французское общество эволюционировало хаотически, преодолевая многочисленные препятствия и ограничения революционными рывками". Период официального признания гражданского общества растянулся с 1789 по 1830 г. Однако и после Июльской революции потребовался почти век на создание дееспособной системы представительной демократии, окончательная институционализация которой состоялась в конце 1950-х гг.
Политическая модернизация в Германии происходила под знаком консервативной эволюции. Это была явная модернизация сверху, отражавшая, однако, насущные потребности всего германского культурно-политического пространства. Политическую модернизацию в данной стране подталкивали, с одной стороны, форсированный экономический рост, а с другой - немецкие консерваторы во главе с личностью исторического масштаба Отто фон Бисмарком (1815-1898). Темпы и размах демократизации общества постоянно корректировали внешнеполитические условия, требовавшие полного сплочения немецкой нации вокруг государства и его институтов.
В Японии модернизация оказалась едва ли не единственным способом сохранения ее национально-цивилизационной идентичности и политической независимости. Перестройка экономики, прежде всего военной промышленности, нуждалась в выработке так называемой мобилизационной стратегии развития, посредством которой в 1880-1930-е гг. страна совершила мощный экономический рывок. В рамках мобилизационной модели у политического представительства было мало возможностей для легитимизации и институционализации.
Частный случай политической модернизации - Россия. Не случайно страну причисляют к государствам поздней индустриализации, где особенности нациеобразования и социально-исторического опыта не поощряли развитие демократических начал в политической культуре, а так называемое оборонное сознание никак не позволяло сформироваться личности как базовому субъекту политического процесса. Начиная с петровских преобразований, модернизация России фактически имела закрытый характер. Русский парламентаризм с октября 1905 по октябрь 1917 г. вряд ли можно считать периодом реальной подготовки к институционализации системы политического представительства в стране. Наконец, следствием отсутствия в обществе массовых слоев - сознательных носителей идеи демократии (аналогов современного среднего класса) привело к скоротечному демонтажу едва начавшей свое становление системы представительства интересов и к ее замене в 1917 г. режимом "диктатуры развития".
Значительная заслуга в разработке парадигмы "позднего старта" принадлежит Гершенкрону, Для политической науки особенно важны два положения из его исследований, имеющие непосредственное отношение к теме модернизации.
Идеи Гершенкрона особенно полезны для разработки моделей развития нынешнего третьего мира, частью которых является концепция политической модернизации.
Анализу сложных, "неклассических" социально-политических процессов в переходных обществах, отличающихся разнообразием экономических, этнодемографических и культурных условий, отведено видное место в политической науке. Это закономерно: переходные общества (развивающиеся страны) занимают основную часть мировой суши, именно здесь сосредоточены самые значительные человеческие ресурсы Земли. Помимо этого характер демографических процессов в зоне переходных обществ имеет явно выраженную тенденцию к углублению уже существующего разрыва в численности населения ведущих индустриальных стран, с одной стороны, и довольно аморфного массива развивающихся обществ - с другой. Разработка форм и способов ускорения экономического и культурно-социального развития столь огромной массы людей, а равно и методов политического управления общественными процессами на заселенном ими пространстве стала, пожалуй, одной из самых неотложных задач мировой науки.
Переходные общества - это конгломерат наций и государств, куда входят сегодняшние развивающиеся страны, "новые демократии" Восточной и Центральной Европы, а также южноевропейский регион (за вычетом Италии), где процессы политической модернизации приобрели устойчиво необратимый характер с середины 1970-х гг. Данная общность, будучи внутренне неоднородной (трудно сопоставлять показатели члена Евросоюза Испании и, например, вовсе не безнадежно отсталого Таиланда), все же как типологический класс отличается от обществ-пионеров модернизации по таким значимым факторам, как уровень развития производительных сил, прежде всего их духовно-интеллектуальных составляющих, степень однородности или дуализма хозяйственной и социальной систем, положение в мировой политике и т.п.
Развитие переходных (транзитных; англ. transitional) обществ в условиях нарастания тенденций глобализации ставит перед политической наукой проблемы универсального характера. Ученые энергично и небезуспешно занимаются существом сформулированных ниже исследовательских тематик.
Изучение политической модернизации прошло несколько методологически значимых этапов. Динамика политической мысли, как в зеркале, отражала процессы деколонизации, которые активно развивались по окончании Второй мировой войны. Ее итоги отнюдь не сводились к изменению общей конфигурации геополитических сил на европейском театре бывших военных действий. После 1945 г. открыто проявились тенденции и процессы, которые если и существовали раньше, то в скрытой форме. Политические изменения в Индонезии, Индии, Вьетнаме, Алжире - вот лишь несколько исторически значимых моделей завоевания независимости, которые отразили новое состояние мировой политики, определившееся с возникновением такого непривычного массовидного субъекта международных отношений, как общность развивающихся стран. Констатирование этого "неклассического" политического актора наметило и концептуальные задачи политической науки на Западе. Фактически политологам пришлось одновременно искать ответ на два весьма сложных вопроса: во-первых, добиваться достоверного и, по возможности, ясного представления о новых политиях, для того чтобы точно прогнозировать поведение новообразованных политических субъектов во внешнем мире, во-вторых, с высокой степенью соответствия реальности предположить векторы и временные этапы развития в таких странах модернизационных процессов.
Столь оригинальная проблема могла быть решена в максимально сжатые сроки - а это требовалось для научного обеспечения политики заинтересованных западных государств - лишь за счет концентрации и перепрофилирования лучших творческих сил из сферы политологии и смежных с ней социальных дисциплин. Осуществление масштабного стратегического замысла стало возможным в результате активной, хорошо скоординированной и целенаправленной деятельности правящей элиты промышленно развитых стран, прежде всего США, где были сосредоточены ведущие в то время политологи. Несомненным стимулом для американских ученых и их привлеченных европейских коллег на новом творческом поприще была необычность поставленных задач: исследование процессов модернизации в "неклассических" условиях требовало дополнительных интеллектуальных усилий, в частности апробирования уже испытанных американской действительностью парадигм научного знания в среде бесконечного разнообразия историко-культурных условий, напрямую влиявших на воспроизводство "туземных" политических систем. Первые концепции модернизации увидели свет на рубеже 1950-1960-х гг.
Психологическим фоном этих исследований был повсеместный оптимизм, своеобразно отражавший довольно высокие темпы роста экономики Запада; это было время ожидания грядущих перемен, веры во всемогущество научно-технического прогресса. Западные концепции модернизации той поры нужно оценивать исторически - с позиций убежденности их разработчиков в том, что, преодолев отсталость и бедность, можно сформировать в сжатые сроки развитое общество и "правильную" политическую систему там, где доселе не было даже ростков гражданских отношений и протоиндустриальных форм хозяйственной деятельности.
Истоки современных теорий политической модернизации можно проследить по двум основным направлениям: методологическому и конкретно-практическому. В области методологии западная политология решала проблемы понимания и описания обществ, не включенных ранее в рамки традиционного политического анализа (неоднородность социальной структуры, фактическое отсутствие сколь-нибудь массовых носителей идей модернизации, сложное соподчинение экономических, этнокультурных, местных интересов и т.д.). Очевидной политико-прикладной задачей политологии стала выработка внятных рекомендаций американскому и другим западным правительствам, намеревавшимся сформулировать средне- и долгосрочную стратегию действий в отношении абсолютного большинства человечества. Это было жизненно необходимо Западу в условиях обострявшегося "холодного" противостояния двух альтернативных политических систем.
Действительно, теория модернизации возникла в США и развивалась как своего рода философское обоснование внешнеполитического курса этой страны в отношении государств Азии, Африки и Латинской Америки, которые рассматривались как потенциальный ресурс, способный обеспечить мировое лидерство Соединенных Штатов. Первоначально теория модернизации опиралась на идейное наследие кейнсианства, т.е. рассчитывала на преобразование (осовременивание) переходных обществ в ходе индустриализации, подкрепленной западной экономической помощью и стратегическими инвестициями, способными, как тогда полагали, создать побудительные стимулы для развития современных политических институтов. Не меньшее значение для теории модернизации имела и политическая составляющая. Первоначально западная политология выдвинула идею универсальности демократических ценностей, линейности перехода от традиционного к современному обществу, ориентируясь на социологические теории позитивистов, в частности Конта, Спенсера, Дюркгейма, Тенниса, а также на идеи Вебера. Основой политологических концепций модернизации стала так называемая социология развития, использующая в качестве методологической базы структурный функционализм, представители которого в исследовании общества руководствуются принципами системного анализа социальных объектов посредством статичных структур и динамичных функциональных категорий.
Скоро выяснилось, что незападные общества иначе, чем предусмотрено общей теорией, реагируют на импульсы модернизации. В частности, массовый приток западных капиталовложений во многих случаях (особенно в африканских государствах) укреплял позиции традиционалистских сил, так что модернизация превращалась в видимость: современные институты использовались консерваторами для укрепления их контроля над обществом и блокирования политической социализации массовых слоев населения.
Поскольку поток инвестиций в экономику переходных обществ направлялся без учета изъянов их социально-институциональной среды (отсутствовали институты, способные воспринять идеи и технологии, а рационалистические взаимоотношения между предполагаемыми акторами процесса модернизации еще не сформировались), то кризис теорий "рыночного решения" заставил задуматься о подходах, которые позволили бы заняться проблемой с другой стороны. Их смысл состоял в стремлении сначала добиться качественных сдвигов в мировоззрении традиционно ориентированного человека посредством его регулярного участия в избирательном процессе и - уже на индустриальной основе - попытаться соединить его преобразованное политическое сознание с современным экономическим образом мышления. Иначе говоря, через публичный политический процесс все базовые параметры традиционного общества (личность, социальная структура, политическая система и т.п.) были призваны трансформироваться в направлении их приспособления к целям и задачам индустриального производства.
Вышеописанные малоуспешные подходы были скорее теоретико-методологического плана. Подлинная заслуга исследователей модернизации - конкретное рассмотрение политических аспектов противоречивого перехода от до- и раннендустриального к индустриальному состоянию общества. В работах Алмонда, Пая, Дж. Бингэма Пауэлла (род. 1942), Сиднея Вербы, Алекса Инкельса (род. 1920) и их многочисленных сподвижников содержится добротный эмпирический материал, позволяющий живо представить себе и институциональное, и человеческое измерение политического процесса, т.е. прочувствовать перестройку внутреннего мира самого человека, включая структуры сознания и культуры.
Теории политической модернизации - это живое, противоречивое, развивающееся научное знание. Исследование столь сложносоставных обществ, каковыми являются, например, индийское, индонезийское или бразильское, не говоря уже об африканских политиях, предполагает междисциплинарный подход, объединяющий рассмотрение экономики, политики, быта, нравов, цивилизационной модели развития.
Понятие теорий модернизации не означает целостного научного направления: это своеобразная совокупность методологически неоднородных концепций, моделей, логических приемов анализа, цель которых - объяснить природу социально-политического развития, избегая упрощенных представлений о безальтернативности и линейности индустриально-капиталистического прогресса, выявить причины отклонения развития переходных обществ от якобы эталонных путей, разработанных в эпоху Просвещения и проторенных промышленными революциями. В последние десятилетия вновь усилился научный интерес к политической модернизации в связи с событиями и процессами, собирательно именуемыми "волнами демократизации", что обусловлено несколькими обстоятельствами. 1. Начался очередной - третий - этап развертывания процессов массовой политической социализации развивающихся обществ - абсолютного большинства народонаселения нашей планеты. Многомиллионные массы населения в исторически краткие сроки переходят в состояние организованной активности и остро ставят вопросы о перегруппировке сил в мировой системе. 2. Разнообразие экономических, социокультурных, этнодемографических условий в современных переходных обществах проявляется в множественности конкретно-политических форм межстадиального перехода. Иными словами, анализ основных параметров демократического транзита предполагает обязательное исследование специфических траекторий развития осовременивающихся социумов. 3. "Волны демократизации" есть не что иное, как нерегулируемое включение в политический процесс массовых групп населения, смысл которого - нарастающий поток требований к своему государству и политической системе в целом. Учитывая невозможность за какие-то 10-15 лет вывести конкретную национальную экономику на качественно более высокий уровень, становится понятным, что политическая система данного общества довольно быстро достигнет предела своих возможностей мирного согласования интересов, за которым вполне вероятны резкое обострение гражданских конфликтов и попытка принудительного, вплоть до насилия, разрешения общественных противоречий.
Таким образом, модернизация, представлявшая еще в прошлом веке специфически организованный переходный период, в начале XXI столетия превращается в типологическое состояние, в довольно длительное межстадиальное движение со своими закономерностями, культурными и идейными предпочтениями, вариантами политико-институциональных изменений. Все это уже нельзя вписать в устаревшую схему "современный экономический рост > становление системы политического представительства". Тем более что политологи доказали: сам экономический рост (за исключением "новых индустриальных обществ" Дальнего Востока) так и не смог подчинить своим законам социальное пространство в полном его объеме, чтобы создать "модернизированного" человека.
Стратегическая ошибка некоторых прежних концепций политической модернизации заключалась в следующем. Структурные особенности переходных обществ нередко затушевывалась талантливо построенными эмпирико-аналитическими моделями, сравнивавшими основные составляющие классической модернизации с наличными условиями в нынешних развивающихся обществах. В подобных моделях, как правило, были зафиксированы важные, но производные от характера социальной структуры параметры политической сферы, такие как отсутствие профессионально подготовленной и способной к повседневному управлению элиты, мозаичность политической культуры (особенно в Африке), нечеткость представлений о целях развития общества и его ресурсном потенциале и т.п. Сейчас такой подход вряд ли пригоден для решения вновь накопившихся модернизационных проблем, тем более в научном плане.
Несколько десятилетий тому назад попытка исследовать человеческое измерение модернизации заведомо предполагала обращение к такому методологическому направлению в познании общества, как структурно-функциональный анализ, избегавшему, как представлялось, недочетов и макросоциологического и конкретно-эмпирического подходов. Как известно, наибольшее влияние на концепции политической модернизации оказали идейные системы Парсонса и Роберта Мертона. Они привлекали аналитиков модернизации тем, что были направлены на выявление механизмов поддержания общества в равновесном состоянии, его ограждения от нежелательных "революционных" потрясений, снятия напряжений в политической системе. Взгляды Парсонса, Мертона и других корифеев функционализма подверглись затем основательному переосмыслению и адаптации к политическим условиям переходных обществ. Подобная тенденция в политической науке весьма убедительно представлена в работах Алмонда и Аптера. Эти ученые разработали достаточно гибкую и эффективную методологию, сохранив жизнеспособные положения функционализма. Повышение устойчивости политических систем на мировой периферии представлялось им в виде структурной и функциональной дифференциации традиционных обществ, возникновения в них социальных связей современного рационалистического типа и, как кульминация всего процесса, легитимизации институтов политического представительства.
Алмонд, Аптер и их последователи, однако, ограничивали свою задачу описанием явлений и процессов исключительно в политической сфере, особо не вникая в их социально-экономическую причинность Копирование моделей этих авторов привело к тому, что еще в большинстве недавних исследований проблем развития политические процессы были непроизвольно отделены от социально-экономических. Поэтому в работах сторонников структурно-функциональной школы политическая реальность предстает как некая замкнутая совокупность взаимозависимых институтов, основная задача которых сводится к поддержанию политической системы в равновесном состоянии. Критика изъянов структурно-функционального метода в его применении к переходным обществам отнюдь не означает отрицания значительного вклада, который функционалисты внесли в построение общей теории модернизации, особенно заметного при дальнейшем анализе партий и партийных систем в переходных обществах.
Политологи, специализирующиеся в изучении партийной жизни, логически выделяют две основные функции партий вне зависимости от степени структурно-функциональной сложности политических систем. Это функции мобилизации и организации. Мобилизационная модель предполагает, что основная задача партий сводится к ликвидации отчуждения между слабополитизированными или вовсе не участвующими группами населения и "политическим классом". Исполняя данную роль, партии расширяют социальное пространство современной политики и тем самым повышают пластичность политической системы, ее способность реагировать на новые вызовы общества. Партия, иначе говоря, может стать сознательной силой политического воспитания, тогда как основные формы ее деятельности - участие в избирательном процессе и повседневное общение политиков со своим электоратом. Однако в переходных обществах свои мобилизационные возможности партии осуществляют через адекватные организационные условия, преодолевая в своей деятельности два последовательных этапа: 1) политическую социализацию населения; 2) реальную интеграцию граждан в публичный политический процесс (т.е. укрепление основ политической системы).
В обстоятельствах сегодняшних переходных обществ, с их неотлаженностью механизма согласования интересов и с недостаточной структурно-функциональной дифференцированностью самого социума, говорить о теоретически завершенных моделях партий пока преждевременно. Речь может идти о некоем сочетании мобилизационного и организационного начал. Это диктует потребность ускорить создание институциональных структур, своим влиянием пронизывающих общество по вертикали, вплоть до самого основания социальной пирамиды.
Основную проблематику политической модернизации логически завершает объемная и комплексная тема, которую принято называть стратегией развития. В упрощенном объяснении стратегия развития - это средне- и долгосрочная политика, нацеленная на повышение жизнеспособности переходных обществ, на приспособление их экономической и политической структур к необходимости многостороннего взаимодействия с индустриальными государствами, особенно в условиях глобализации.
Интерпретация: В 1970-е гг. была предпринята попытка сформулировать факторы, уточняющие задачи стратегии развития. Такого рода стратегия, утверждал, в частности, индийский политолог Раджни Котхари ("Демократическая полития и социальные изменения в Индии: Кризис и возможности", 1976), должна быть ориентирована сразу на несколько взаимосвязанных направлений. Тем самым модернизация подразумевает одновременное осуществление следующих политических инициатив: 1) интеграция разнородных социальных и этнических компонентов общества; 2) экономический рост, ориентированный на повышение жизненного уровня населения и на смягчение возникающих конфликтов; 3) утверждение социальной справедливости в качестве одного из принципов межличностных отношений; 4) институционализация политической демократии в социальной системе, где глубоко укоренились статусная (или кастово-сословная) иерархия, а власть удерживает ограниченный круг лиц.
Можно по-разному оценивать научный и практический потенциал теорий политической модернизации сейчас, четыре десятилетия спустя после первых опытов преобразования обществ, ныне именуемых переходными. Но нельзя не заметить, что это направление политологических исследований оказалось очень полезным для понимания процессов гигантского масштаба и особой общечеловеческой значимости, а также и для управления ими. Теоретики модернизации были, пожалуй, первыми, кто обратил серьезное внимание на необходимость оперативной и глубокой трансформации обществ, включающих в себя 5/6 мирового народонаселения. Сверх того, Алмонд и его последователи были одними из первых, кто попытался применить методологические принципы теории модернизации к условиям тех стран Европы, которые образуют "вторую волну" индустриального развития.
Для получения официальных документов о завершении программы дополнительного профессионального образования (удостоверения о повышении квалификации, дипломов о профессиональной переподготовке и MBA) необходимо предоставить:
Внимание! Вы можете не заказывать доставку бумажной версии официального документы, а скачать его в электронном виде и распечатать самостоятельно. Информация о выданном документе в течение 1 месяца загружается в Федеральную информационную систему «Федеральный реестр сведений о документах об образовании и (или) о квалификации, документах об обучении» - ФИС ФРДО.
Доступ на новый сайт осуществляется с использованием адреса электронной почты, который был указан вами при регистрации на "старом". Мы постарались перенести все ваши данные с прежнего ресурса, однако не исключена вероятность потери части информации.
При возникновении проблемы со входом, воспользуйтесь функцией сброса пароля
Если вы обнаружите несоответствия, пожалуйста, сообщите нам.